Барабанная дробь, отбиваемая в дальнем конце двора ежедневно в шесть часов утра, не нарушила сон Марии; она проснулась среди ночи и уже не могла уснуть. Она лежала молча, наблюдая, как ночь постепенно отступает перед ясным светом дня. Проснулась она от боли в распухших суставах, которая не ослабевала даже летом.

Барабанная дробь возвещала о пробуждении домочадцев. Мария Сетон обычно просыпалась при первых же звуках и сразу же резко садилась в постели. Спала она всегда рядом со своей госпожой. Потом начинали шевелится щенята, успевшие проголодаться за ночь и готовые носиться по комнате. В соседнем лабиринте комнат Шеффилдской усадьбы начнут свой привычный круг забот и обязанностей секретари, врачи, пажи, слуги и горничные: они приступят к выполнению своих обязанностей, соблюдая положенный этикет, как это принято при любом королевском дворе; хотя этот двор был совсем маленький и невидимый внешнему миру. Здесь соблюдались ритуалы не для каких-то сторонних наблюдателей, а для самих себя, ибо королева Елизавета не желала, чтобы кто-либо в округе чувствовал присутствие шотландской королевы.

Марии не дозволялось выходить за пределы восьмиугольных башен, охранявших ворота усадьбы; никому также не разрешалось заходить на ее территорию. Словом, ее держали в полной изоляции. Королева, которой некого было принимать в своем аудиенцзале и которая была единственным лицом, присутствующим в тронном зале наедине со своим троном и гербом. Двор в изгнании во главе с мужчиной обычно бывает людным местом; единственный за всю историю Европы двор в изгнании во главе с женщиной был похож на опечатанный склеп.

Мария Сетон сняла покрывала с птичьих клеток, и тотчас же горлицы и другие пташки начали ворковать и перелетать с одной жердочки на другую. Вольер с птичками продолжал расширяться: Гизы прислали ручных птиц; Филипп обещал прислать канареек и попугаев, но до сих пор никого не присылал. Он всегда медлил с выполнением своих обещаний. Здесь даже была в ходу такая шутка: «Если бы смерть должна была прийти из Испании, то мы все успели бы дожить до глубокой старости».

Марии не хотелось докучать Филиппу напоминаниями о себе, но она верила, что однажды она все-таки получит в подарок этих канареек.

– А, Сетон, доброе утро, – сказала Мария, поднимаясь с постели. Колени распухли и болели, когда она встала на ноги.

Сетон принесла на выбор два платья: одно черное, а второе серое, отделанное черной шнуровкой. Мария хотела надеть черное, но Сетон возразила:

– О, ваше величество, сегодня такой теплый день! Проявите немного легкомыслия! Наденьте серое!

Мария улыбнулась в знак согласия. Она больше не носила одежды ярких цветов; все ее платья были черными, серыми, белыми или фиолетовыми – цвета траура. Она несколько украсила наряд, накинув тонкую, как паутинка, белую вуаль, падающую ниже плеч. К этому наряду она всегда добавляла драгоценный талисман – огромные золотые четки и подвеску из горного хрусталя Agnus Dei[16], на котором было выгравировано слово «Страсть».

«Если бы только Ронсар мог видеть меня сейчас, – подумала она. – Если бы хоть кто-нибудь мог видеть меня. Все, что происходит в моей жизни, скрыто от посторонних глаз. И узнал ли бы меня теперь Ронсар вообще? Он помнит девочку при французском дворе; а нынешняя пленница – инвалид в черных одеждах – совсем другой человек. Я даже никому не показываю теперь свои собственные волосы; можно подумать, они тоже в трауре, ведь они так и не отросли после того, как я их подстригла. Теперь они совсем седые, а мне ведь только тридцать два».

Ронсар посвятил стихотворение королеве Елизавете, в нем говорилось:

Елизавета страшно разгневалась за этот поэтический призыв к оружию и приказала охранять Марию еще строже. Но ей не следовало волноваться по поводу французов. Их договор с Елизаветой свидетельствовал о том, что они и пальцем не шевельнут в защиту Марии.

– Сегодня я надену рыжевато-коричневый парик, – сказала она Сетон и села, готовая к тому, чтобы ее причесали.

В обязанности Сетон входило причесывать Марию – сначала она тщательно расчесывала волосы щеткой, затем делала массаж головы, потом надевала парик и укладывала его локоны так, чтобы волосы выглядели естественными. И никто на свете не догадывался, что Мария носит парик. Энтони Бабингтон каждый раз расточал комплименты их естественному блеску. Если бы они действительно были ее собственными!

«А когда-то они были именно такими, – подумала она. – Когда-то мои волосы были такими же красивыми, как сегодня красив этот парик».

Энтони оставался ее пажом, хотя ему было слишком много лет для этой должности; с ним придется расстаться. Сейчас это был пятнадцатилетний высокий красивый юноша с темными волосами и белой кожей. Они вместе отыскивали места, где можно было прятать сообщения и письма: туфли на высоком каблуке, пробки для бутылок, сундуки и корзины с двойным дном. Они придумали посылать сообщения в книгах, где нужная информация писалась невидимыми чернилами между строк на каждой четвертой странице; в таких книгах имелась зеленая атласная закладка, по которой можно было отличить их от прочих. Обработанная квасцами материя всегда была несколько необычной длины, чтобы адресат сразу же обратил на нее внимание. Энтони безумно нравилась эта игра, он воображал себя рыцарем, помогающим пленной королеве, – как Ронсар призывал поступать своих не слишком расторопных соотечественников.

Энтони верил, что Марию спасут. Но верила ли она? Или она просто считала своим долгом продолжать делать попытки, как будто прекращение таких попыток означало бы ее полный конец, превращение в ничто? После заседания парламента, на котором все единогласно потребовали ее смерти и на котором был приговорен к смерти герцог Норфолк, ее жизнь была относительно спокойной. С тех пор прошло три года – и ни одной попытки освободить ее, ни одного заговора, ни одного плана. Единственное, что стало, к удивлению всех, совершенно очевидным – освобождение могло прийти только из Испании. Ее сторонники из числа англичан были слабы, что показало восстание северян, а французы, погрязшие в религиозных распрях, захлебывались в собственной крови.

Поэтому в силу привычки она продолжала считать Филиппа своим спасителем и единственной надеждой. Известие о герцоге Норфолке опечалило ее, хотя она никогда с ним не встречалась. Брак с ним открывал единственную возможность вырваться из заточения, но теперь больше не существовало такой возможности. Теперь обстоятельства вынуждали ее пойти на связь с Испанией, что в глазах англичан выглядело предательством.

Но письма оставались всего лишь письмами, и до сих пор ничто не нарушало однообразной череды дней в Шеффилде.

А за границей смерть продолжала косить членов семейства Валуа: Карл IX умер от изнурительной болезни – некоторые утверждают, что это были мучительные угрызения совести по поводу Варфоломеевской ночи; его преемником стал Генрих III. Дядя Марии, кардинал Лотарингский, был призван к себе Создателем и похоронен во всем великолепии своих одеяний и благовоний. Небо или Ад – что будет более подходящим местом для этого пышного великолепия?

Послышался мягкий звук колокольчика, созывающего всех на молитву. Мария и приближенные собрались в приемном зале – самом большом помещении – и ждали всех остальных. Всего двор Марии насчитывал теперь сорок человек. Это были Бургуэн, врач; Эндрю Битон, брат Джона, умершего во время ссылки; Бастьен Паже; Клод Но; Эндрю Мелвилл, управляющий; Гурион, хирург; Жерве, аптекарь; Балтазар, старый и немощный портной из Франции; Энтони Бабингтон; Уилли Дуглас, уже взрослый, двадцатидвухлетний молодой человек. Из женщин – Сетон, Джейн Кеннеди, Мари Курсель и старая мадам Ралле. Расположившись полукругом с Марией в центре, они почтительно взирали на Камиля де Прео, французского священника, официально назначенного для подобных церемоний взамен англичанина.

Отец де Прео поднял руки, в его шляпе блеснула серебряная булавка.

«Он выглядит так, как когда-то выглядели все мы, – подумала Мария. – Он пока еще не похож на пленника или изгнанника. И к тому же он может уйти отсюда в любой момент».

Мария осмотрела всю свою свиту. «Любой из них может быть свободен, когда захочет, – подумала она. – Для этого ей или ему нужно упаковать свои вещи, известить графа Шрусбери о своем желании, и ворота распахнутся. Лишь я – я одна не могу покинуть это место».

Отец де Прео произносил молитву на французском языке, а так как несколько человек из свиты были протестантами, Мария всегда добивалась того, чтобы все чтения и молитвы были такими, чтобы и они могли принять в них участие. Тайные мессы и исповеди должны были проходить в ее личных покоях в другое время.

– Во Втором послании к коринфянам святой апостол Павел говорит: «…Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем… посему мы не унываем… ибо кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном переизбытке вечную славу…» Друзья мои, братья и сестры, будьте терпеливы, – были завершающие слова молитвы.

И вновь зазвучал внутренний голос, который последнее время постоянно тревожил Марию: «И за все это воздастся? Или все это тщетная надежда, помогающая хоть как-то выносить каждый проходящий день? В Священном Писании говорится также, что, когда человек сходит в могилу, там уже ему не нужны ни работа, ни планы, там не нужны знания и мудрость. Но если после смерти ничего нет, то я тогда просто жалкая дура, и к чему все мои страдания?»

Молитва закончилась; все приступили к своим ежедневным обязанностям. В одиннадцать часов будет обед. Семейство Шрусбери тоже обедало в это время, поэтому все ворота запирались.

Мария со своими дамами удалилась в ее покои, где будут заниматься шитьем. Они неустанно шили и вязали, вышитые или связанные ими покрывала, накидки, салфетки можно было видеть на табуретах, кроватях, подушках, на стенах висели сделанные их руками панно. Мария посылала подарки Елизавете – и своим французским родственникам – всякие мелкие сувениры. Так она хотела напомнить всем о своем существовании.

Сегодня она продолжила вышивать покрывало, предназначенное ее сыну Якову. Изумрудное поле украшали изображения ее предков во Франции и Лотарингии – Карла Великого и Людовика Святого. Яков должен помнить об этой ветви генеалогического древа семьи и о своем славном прошлом.

Она выбрала золотую нить, которой собиралась расшить блестящую поверхность щитов, мечей и шлемов. Якову сейчас почти десять лет, и он находится под опекой графа Мортона. «Бедный ребенок, он, в сущности, такой же узник, как и я. С одной лишь разницей: каждый новый год приближает его освобождение, у меня же все наоборот. Наступит день, и он станет взрослым, тогда он сможет расправиться со своими тюремщиками и надзирателями».

Все эти годы Мария писала ему письма и посылала подарки, но ответа не получала. Она продолжала писать, совершенно не ведая, что происходит с ее посланиями. Она уже заготовила письмо, которое должно сопровождать этот подарок, тщательно подобрав нужные, с ее точки зрения, слова. Она призывала его быть преданным Богу и помнить свою мать, «ту, которая выносила и родила его».

Она вздохнула и потерла ладонью глаза. Последнее время они причиняли ей беспокойство. Она так много времени проводила за шитьем, чтением, письмами, что глаза ее от чрезмерного напряжения стали болеть. Мария почувствовала, как расслабились мускулы на лбу, когда она оторвала взгляд от работы и посмотрела вверх.

Пора прекратить щуриться, уговаривала она себя.

Мария подозвала маленьких спаниелей, они быстро затопали своими лапками по гладкому полу, помахивая хвостиками и высунув языки. Они всегда забавляли ее. Единственные существа, которые чувствовали себя в этом месте счастливыми.

– Ах вы мои маленькие, – умилялась Мария. – Мне кажется, сегодня на обед будет цыпленок, а может, и баранья косточка. Я вам что-нибудь принесу.

Колокольчик возвестил время обеда. Дамы дружно поднялись и направились в залу, где стояли накрытые белыми скатертями длинные столы. Они никогда не делили трапезу со Шрусбери, которые обедали в большой гостиной; два двора никогда не сходились вместе.

По обыкновению, на обед подавали шестнадцать блюд – семь мясных, три овощных, три супа и три сладких десерта. Сидящие за трапезой были подобны сомнамбулам. Так было вчера, и так будет завтра.

«Теперь я знаю, что такое вечность, – подумала Мария. – Какой-то шутник сказал однажды: „Вечность – это два человека и ляжка оленя“. Он сказал так, потому что у него перед глазами не было изо дня в день одних и тех же сорока человек и шестнадцати постоянных блюд».

После завершения трапезы все дружно поднялись из-за стола. Мужчины сейчас вернутся к своим обязанностям и будут выполнять их не спеша, коротая время. Кучер будет натирать колеса кареты, не успевшие утратить блеск от вчерашнего натирания. Аптекарь – переставлять с места на место бутылочки – экстракт корня мандрагоры он поставит на место настойки купены и молочной сыворотки. Горничные – проветривать и чистить платья королевы, вполне свежие после вчерашнего проветривания, и укладывать на прежнее место. Они еще раз сложат и так прекрасно уложенные одежды. Грумы выведут на прогулку трех лошадей королевы – самой королеве это не дозволено. Секретари займутся складыванием писчей бумаги и приведением в порядок воска для печатей. Впереди у них еще по крайней мере часов десять, прежде чем они смогут отправиться спать лишь затем, чтобы назавтра начать все сначала.

Пока Мария медленно, с трудом превозмогая боль, шла к себе в покои, она пыталась решить, чем ей заняться – шитьем или лучше почитать что-нибудь из трудов по истории? А может быть, ей разрешат погулять с собачками во внутреннем дворике? Но колени и лодыжки болели так сильно, что любая прогулка была бы невыносима. К тому же болела голова.

– Мадам, – произнес Бургуэн, прихрамывая рядом с ней. – Мне кажется, сегодня вы идете особенно медленно.

Она бросила на него удивленный взгляд. За эти годы он буквально усох, сделался совсем сутулым и похожим на гнома. Подагра мучила его гораздо сильнее, чем ее.

– Ваша боль намного превосходит мою, друг мой, – сказала она. – Однако вы правы, сегодня у меня очень болят ноги. Неужели ради этого вы спасали меня от оспы? – Тут она рассмеялась, давая ему понять, что просто подшучивает над ним.

– Вы так и не получили никакого известия от королевы касательно того, когда вам следует поехать в Бакстон? – спросил он.

– Конечно, когда вишня созреет в январе, а свиньи станцуют тарантеллу, – ответила она.

– Но ведь не настолько же она жестока! Ведь Шрусбери ездит к ней регулярно!

– Да, но она считает, что я могу сбежать и что даже его замок недостаточно надежен в этом смысле. Нужна тюрьма с огромными толстыми стенами, чтобы держать в ней калеку – женщину, страдающую подагрой и ревматизмом.

– Напишите ей еще раз! – умолял он.

– Я писала ей об этом по меньшей мере раз пятнадцать. Не знаю, какие доводы еще можно ей привести. – Мария улыбнулась. – Поэтому будем довольствоваться вашими методам лечения – аппликациями из расплавленного воска. Это действительно хорошо помогает.

Они вместе дошли до галереи, где Мария развесила портреты своих шотландских предков. На пороге ее личных апартаментов их догнал Энтони.

– Курьер из Шотландии! – радостно сообщил он и показал рукой во двор, где сидящий на лошади нарочный, весь в пыли и с большой корзиной в руках, разговаривал со стражниками, энергично жестикулируя при этом. Наконец всадник достал из корзины письмо и вручил его стражнику. Только после того, как тот вместе с двумя другими стражниками прочитал письмо, нарочному позволили слезть с лошади и он был препровожден в дом.

Мария остановилась и ждала, когда доставивший ей письмо гонец приблизился к ней.

– Моя милостивая королева, – обратился к ней гонец, преклонив колено и сняв шляпу. – Я привез вам известие от леди Босуэлл, матери вашего мужа. Его покойной матери.

Леди Босуэлл! Мария никогда не встречалась с ней, но знала, что Босуэлл унаследовал граничащую с упрямством смелость своей матери, женщины, которая мужественно выстояла, когда его отец так малодушно оставил ее. Будучи леди Морхем, она высоко держала голову и, не злорадствуя, но и особо не огорчаясь, наблюдала, как ее бывший супруг бесславно закончил свои дни. Босуэлл часто рассказывал Марии о ней, и она знала, что он ездил ее навещать.

Покойная леди Босуэлл, сказал он?

– Она умерла? – спросила Мария. – Я очень сожалею. – Она сделала ему знак следовать за ней.

Как только они оказались в ее комнате, Мария тотчас потребовала письмо. Поставив корзину на пол, нарочный вручил ей письмо, принеся извинения за то, что оно оказалось вскрытым.

– Я все видела, – сказала Мария. – Вся почта, которая приходит ко мне открытым путем, проходит подобную проверку. Вот почему я – мы, – она кивнула в сторону Энтони и месье Но, находившихся в комнате, – пользуемся другим способом связи… тем, который, слава богу, неподвластен такой проверке.

Она развернула письмо и стала читать.

«Глубокоуважаемая королева и дочь!

Мое время на этой грешной земле подходит к концу, настала пора привести в порядок все свои земные дела. Поэтому я делаю завещание, которое заключается в следующем: я намерена передать все свое имущество Уильяму Хепберну, моему законному внуку, который прожил все это время рядом со мной. Землю я оставляю своей вдовствующей дочери Дженет. Говорю тебе все это с одной целью; если ты когда-нибудь сможешь связаться с моим сыном Джеймсом, твоим мужем, – сообщи ему об этом.

Прожив долгую жизнь, испытав много горя, но и познав радость, я ухожу с миром. Я почти ни о чем не сожалею в этой жизни, но мне очень жаль, что я никогда не видела тебя, жену моего сына. Тебя так быстро тайно увезли прочь, а он вскоре последовал за тобой.

Материнское сердце обливается кровью при мысли о сыне, который томится в тюрьме где-то за морем, разлученный со своей женой. Мне хотелось бы подарить тебе нечто такое, что напоминало бы о нем. Еще ребенком он проявлял особую любовь к собакам, которую, говорю не без гордости, он унаследовал от меня. Несколько лет назад он прислал мне двух скайтерьеров. Они дали потомство, и эти щенята – их праправнучки. Говорят, ты любишь маленьких собак и уже имеешь нескольких, поэтому я надеюсь, что и эти найдут теплый прием в твоем доме в знак памяти о моем сыне.

Название „скайтерьеры“, как ты, наверное, догадываешься и как мне объяснили, происходит от местечка Скай. Они не бывают очень большими, всего лишь восемь дюймов или около того. Со временем их шерсть становится все длиннее и длиннее, и так что „за шерстью не видно и собаки“. Но пусть это не вводит тебя в заблуждение. Они вовсе не похожи на тех кудрявых щеголей, которых можно увидеть при французском дворе, они сильные и бесстрашные охотники, выслеживающие дичь и зверя, могут рыть норы и переплывать бурные потоки, к тому же они знают только одного хозяина, которому неистово преданы. Единственное, о чем хочу предупредить: если они не уверены в любви хозяина, они впадают в меланхолию.

Я прощаюсь с тобой и с этим миром и молю Бога, чтобы Он был милостив к тебе, и, в отсутствие Джеймса, прошу тебя принять это „напоминание“ о нем.

Агнес Синклер, леди Босуэлл и Морхем».

Мария почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Мужество старой леди, оптимистическое восприятие всего… это было так мучительно для нее самой. Она быстро сложила письмо и повернулась к корзине. Тут находились потомки тех собак из домика на болоте!

– Ты привез щенков из самой Шотландии? – спросила она курьера. – Должно быть, это был очень долгий путь!

– Нет, никакого беспокойства, – сказал он, откидывая крышку корзинки, и взору предстали три щенка разного окраса: черный, кремовый и серый. Завидев свет, щенки начали скулить и ерзать. – Их поздно отняли от матери, – пояснил он. – Леди Босуэлл умерла раньше, чем я узнал о ее намерении отослать их вам, но я сам отнял их от матери, чтобы они не успели к ней привыкнуть.

Мария подняла черного щенка.

– Какие необычные уши! Они похожи на парус!

– Да, у матери уши развевались, как два больших паруса, натянутые над головой. Они, конечно, будут еще больше.

– Неужели они действительно будут такими лохматыми, как написала леди Босуэлл?

– Да, их шерсть волочится по земле, ваше величество.

Она вспомнила собак в домике на болоте. Их шерсть была похожа на попону у лошадей. Она засмеялась.

– Мы с радостью примем их в этом доме. Но им придется подружиться с французскими спаниелями.

– Между французами и шотландцами постоянно заключались странные брачные союзы, – ответил гонец.

– Скажите мне, когда она умерла и что послужило причиной смерти.

– Глубокая старость – вот единственная причина. Она всегда была здоровой, а потом стала постепенно угасать. Подобно тому как выцветает на солнце платье, когда постепенно блекнут все тона, она становилась слабой и немощной. Кожа стала бледнее, пожатие руки сделалось совсем слабым, ослабело зрение… и слух! Она ничего не слышала. Даже лая собак! Она медленно двигалась по комнате, медленней пробуждалась от сна, а однажды и вовсе не проснулась. Все произошло очень просто, вот так же созревшее яблоко падает с дерева – или, вернее, перезревшее яблоко наконец-то испускает дух.

Мария перекрестилась.

– Если бы Господь всем нам даровал такую смерть! Легкая смерть – какой это подарок! А она чувствовала приближение смерти?

– По всей видимости, да, она все предусмотрела и привела в порядок, прежде чем покинуть нас, позаботилась даже о щенках.

Легкая смерть… спокойная смерть… Бог, должно быть, любил ее, подумала Мария.

День тянулся медленно. Мария Сетон, Джейн и Мари Курсель, сидя на табуретах вокруг своей госпожи, занимались вышиванием. Сейчас они расшивали панно – только вот где они его повесят? – с изображением экзотических животных. Там уже красовались тукан, единорог, обезьяна и феникс. Сама Мария расшивала серебряными цветами алую нижнюю юбку, которую намеревалась послать Елизавете. Юбка получалась претенциозной, с широкой каймой, на которой были изображены переплетения цветов, стеблей и листьев. Может быть, сердце Елизаветы смягчится, когда она увидит такое чудо.

«Как же она может носить мои подарки, выполненные моей собственной рукой, так и не увидев меня?» – размышляла Мария, вытягивая тугие серебряные нити то налицо, то наизнанку.

Солнце согревало комнату, и, несмотря на распахнутые створки окна, женщин клонило ко сну. Мария отложила шитье и решила немного почитать. Она отметила место в книге о Ланселоте Озерном, там, где Ланселот и Гиневра стали любовниками. Когда она впервые встретила Босуэлла, ей захотелось пройти через те же испытания. Ей вовсе не хотелось вспоминать о том, что затем последовала расплата с королем Артуром и приговор – сожжение на костре…

Сжечь потаскуху!

«Но они не отправили меня на костер, – убеждала она себя, – да и Дарнли, между прочим, не является благородным королем Артуром».

Она поняла, что больше не в состоянии бороться с послеобеденной дремотой, и решила прилечь. Мария знала, что обязательно уснет, и порицала себя за это. Нужно как-то поломать такой распорядок, но каким образом, она не знала. Часы заточения казались более приятными в вечернее время. Они играли в карты и беседовали при свечах. Так ей было легче представлять себя вечером в Фонтенбло или Холирде, в окружении близких друзей, когда все прочие уже разошлись по своим комнатам… Прикрыв глаза рукой, она уснула. Ей снился Ланселот и его озеро, Леди озера и меч Артура, с которого капала вода, вдруг превратившаяся в кровь. Она с криком проснулась.

Проснувшись, Мария вновь услышала доносившуюся со двора барабанную дробь, возвещавшую наступление вечера; минул еще один длинный день. Еще один день, со всем его хорошим и плохим, станет достоянием истории, муки и радости канут в вечность. Кто-то перешел сегодня в мир иной, и ему предстоит держать ответ перед Всевышним за свои деяния, а для нее этот день был самым обычным и ничем не примечательным.

Она заставила себя подняться с постели и потрясла головой, чтобы сбросить остатки сна. Скоро ужин, где подается меньшее количество блюд и не соблюдается строгий ритуал. И хотя у нее нет аппетита, она обязана занять за столом предназначенное ей место.

После ужина дамы удалились в залу. В ожидании вечерней молитвы Мария вновь принялась читать о Ланселоте.

Молитва совершалась в самом большом помещении. Собравшиеся внимали словам священника, который нараспев произносил псалмы.

«Милостивый Боже, обрати, Боже, на меня свой взор; не оставляй меня, не лишай Своей благодати, да будут услышаны мои молитвы».

Свет в зале был тусклым, и, как только закончилась служба, все разошлись по своим комнатам.

Дамы немного почитают, еще раз приведут в порядок свои вещи, а затем, зевая и явно демонстрируя, как устали за день от ничегонеделания, улягутся в постель и попытаются уснуть. Но Эндрю Битон, Уилли Дуглас, Бастьен Паже займутся шифровкой писем, а Энтони, кучера, конюхи и прислуга усядутся в углу галереи и будут допоздна играть в карты. Иногда Мария и дамы составляли им компанию.

Но не сегодня.

«У меня сегодня так тяжело на сердце, – подумала она, готовясь ко сну. – Сегодня я предпочитаю одиночество».

Было слышно, как вооруженные стражи, несущие караул при входе в покои королевы, совершают свой обычный обход перед тем, как закроются внешние ворота. До нее доносился чей-то смех. «А почему бы и нет? – подумала она. – Они молоды, ночь теплая и звездная».

Она легла в постель и зажгла единственную свечу, укрепленную в изголовье кровати. Мария закрыла глаза и молилась, чтобы сон пришел к ней и чтобы незаметно прошло время.

В шесть часов утра снова зазвучала барабанная дробь и начался следующий день.

Однажды в разгар лета послеобеденная скука была нарушена графом Шрусбери; он нанес Марии официальный визит, о котором ее, как положено, предварительно известили через ее пажа.

– А, мой дорогой Шрусбери! – приветствовала его Мария.

Между Марией и Шрусбери установились своеобразные отношения. С одной стороны, это было непринужденное соседство и дружеская атмосфера, вызванные необходимостью совместного проживания в очень ограниченном пространстве. С другой – дух недоверия между надзирателем и заключенной, усугубляемый к тому же еще одним фактором: взяв на себя роль тюремщика, Шрусбери и себя обрек на своеобразный домашний арест: он не имел права покидать дом и выезжать ко двору. Поэтому она в каком-то смысле тоже была его тюремщицей. Но помимо всего этого существовало какое-то не высказываемое вслух понимание того, что, случись у Елизаветы лихорадка или сухой кашель, который может перерасти во что-то еще, она умрет и Мария станет королевой Англии. Так что не исключено, что вот в эту минуту Шрусбери стоит перед своим будущим монархом.

– Мадам, у меня хорошие новости, – сказал он и протянул ей письмо.

Мария взглянула на зеленый воск английской королевской печати и вскрыла конверт.

– Она разрешает мне поехать в Бакстон! – В волнении она чуть не обняла Шрусбери.

– Я знаю. – Он показал адресованное ему письмо. – Я очень рад.

– Я так благодарна! – воскликнула Мария.

– Мы можем отправиться на следующей неделе, – сказал он. – Я прослежу, чтобы там подготовили для вас соответствующие апартаменты. Я… я так ждал этого, ваше величество! – Застенчиво улыбнувшись, он поклонился.

Карета тряслась по изрезанной колеями дороге, но Мария с удовольствием разглядывала местность. Между Шеффилдом и Бакстоном было миль двадцать. Она была одна, не считая, разумеется, Марии Сетон и самого Шрусбери, который ехал верхом немного впереди. Он приветствовал всех, кто вышел на дорогу, чтобы хоть краем глаза увидеть своего верховного правителя.

Он распорядился, чтобы Мария не отдергивала занавески кареты, не выглядывала наружу и ни в коем случае не делала каких-либо знаков людям. Однако Мария отогнула кончик занавески и смотрела в маленькое отверстие. Закрытая карета привлекала почти столько же внимания, как если бы она высунулась из нее и махала рукой.

– Королева Шотландии! – шептали люди и указывали пальцем на окошко кареты.

Они вставали на цыпочки и пытались заглянуть внутрь.

– Кто-нибудь видел ее? – спрашивали они друг друга.

Маленькие мальчишки бежали за каретой и пытались вспрыгнуть на запятки, но стража тотчас сбрасывала их оттуда. А графу Шрусбери кричали:

– Покажи нам ее! Покажи нашу пленную королеву!

Он ехал, не обращая внимания на крики, но опасаясь волны возмущения, которая могла возникнуть в Бакстоне.

Королева Елизавета дала ему обстоятельные инструкции, суть которых сводилась к одному – держать Марию в полной изоляции. Конечно, вряд ли можно было удержать Марию от посторонних взглядов, скажем, во время ее купания в теплый весенний день, что же касается всего остального – прогулок, игры в шары, соколиной охоты, – в этом ей участвовать не разрешалось. Никаких гостей и посетителей из Бакстона. Если Марии понадобится покинуть покои, она должна будет предупредить об этом за час. Ей также не дозволялось принимать посетителей после девяти вечера.

Тем временем сама королева Елизавета по пути в Мидленд, возможно – только лишь возможно, – заедет в Бакстон. Если это произойдет, она захочет проверить, как выполняются данные ею в письме инструкции.

Шрусбери вздохнул. Он не знал, что лучше – молить Бога, чтобы она заехала в Бакстон, или наоборот.

В теплые весенние дни в Бакстон стекалось множество людей в надежде излечиться от рахита и обычной физической слабости, от стригущего лишая и симптомов ипохондрии, но чаще всего сюда приезжали те, кто мечтал хоть в какой-то степени избавиться от боли в суставах. Воды здесь были не такие горячие, как в Бате, но именно этим они и привлекали больных людей. Прямо из источника вода поступала в крытое помещение с мраморными ступеньками вокруг бассейна; пациенты могли два-три часа сидеть, опустив ноги в воду, а их одежда тем временем пропитывалась влажным воздухом. Помимо ванн, желающие пили целительную воду из колодца Святой Анны. Они начинали лечение с трех пинт в день и постепенно доводили до восьми пинт; каждый из курсов был рассчитан на четырнадцать, двадцать и сорок дней.

Приняв ванну и переодевшись, пациенты переходили к физическим упражнениям. Относительно крепкие мужчины могли заниматься ястребиной охотой, стрельбой или игрой в шары; немощным, а также женщинам предписывался облегченный вариант игры в шары, для чего использовалась доска с проделанными в ней отверстиями.

Такие люди, как Сесил, не имевшие возможности поехать в Бакстон в это время года, пили воду Бакстонских источников, доставлявшуюся в бочонках. Дадли тоже был большим приверженцем этой воды.

Кортеж Марии, возглавляемый Шрусбери, наконец прибыл в Бакстон. Марии помогли выбраться из кареты и пройти до ее покоев в принадлежащем Шрусбери новом четырехэтажном домике, способном вместить тридцать человек. По правде говоря, Бесс владела и самим Бакстоном, она же устанавливала и тарифы на услуги для пациентов. Половина от полученных средств отчислялись в фонд помощи бедным, другая половина шла на работавших здесь врачей. В доме слышался шум голосов, в гостиной царило оживление. Но как только появилась королева Шотландии, голоса стихли, и она прошествовала в свои апартаменты при всеобщем молчании.

Оказавшись в своей комнате, Мария почувствовала облегчение. Она терпеть не могла, когда всеобщее внимание оказывалось прикованным к ней, особенно она взглянула на себя со стороны и пришла в ужас: сутулая, немощная, выглядит намного старше своих лет. Это было новое и малоприятное чувство. Она всегда считала себя грациозной, привлекательной, но теперь все изменилось. Напрасно она сюда приехала.

«Сначала, после опубликования писем из ларца, пострадала моя репутация; затем, после Варфоломеевской ночи, была запятнана моя честь; а с падением Эдинбурга потерпело крах все мое дело. И вот наконец я лишилась последнего, что у меня оставалось, – моей красоты, и это теперь очевидно для всех, – подумала Мария. – Мне самой безразлично, как я выгляжу, но красота была своеобразным стимулятором. Люди скорее придут на помощь красивому узнику, нежели безобразному. И еще… а вдруг мне когда-нибудь доведется встретиться с Босуэллом. Я не хочу, чтобы он видел меня столь подурневшей».

Мария взглянула на свое отражение в окне. Расстояние было довольно большим, и неровное стекло не давало четкого отражения, поэтому она показалась себе все еще привлекательной. Но она понимала, что при дневном свете, с близкого расстояния выглядит совсем иначе, по крайней мере в глазах других людей.

Мария надела белое купальное одеяние и легкой походкой подошла к краю бассейна. Она пощупала ногой воду и нашла ее приятно теплой и мягкой. Мария спустилась по ступенькам поглубже в бассейн и села на каменную скамью. Теперь вода накрыла ее плечи, и нежный пар, поднимающийся от воды, приятно ласкал лицо. Боль в лодыжках и коленях, распухавших по утрам так, что она едва могла подняться с кровати, начала утихать. Она вытянула ноги, чтобы дать возможность расслабиться мышцам, которые часто сводило судорогой, и тогда они становились буквально деревянными. Наконец она вздохнула с облегчением и откинула голову назад.

В это утро было всего несколько купальщиков – пожилая женщина с каким-то заболеванием кожи, мужчина, распухший, по всей видимости, от водянки, и тщедушный мальчик, которого постоянно мучили приступы астмы. Они сочувствующе обращали к ней свой страдальческий взгляд.

После ванны и неторопливой прогулки по отведенной ей территории она слегка перекусила – по правде говоря, ей была предписана более быстрая ходьба, ее уложили в постель с двумя пузырями с горячей водой, чтобы пропотела. Тепло уже дало свои результаты: суставы стали мягче. И у нее почти прошли головные боли.

Шрусбери зашел навестить ее. Мария попросила извинить ее, ибо из-за процедуры не могла встать с кровати.

– Господь не простил бы меня, если бы я помешал лечению вашего величества, ради которого мы проделали столь длинный путь! – сказал он. – Я вижу, вы улыбаетесь, надеюсь, вас уже не мучают боли?

– Да. Я верю, что смогу здесь вылечиться.

– У меня новости, которые вам понравятся. Я только что получил известие, что ее величество королева Елизавета находится в Кенилуорте, всего в шестидесяти милях отсюда.

– В шестидесяти милях? – переспросила Мария. – Ближе, чем когда-либо!

– И сможет быть еще ближе, – сказал он. – Она собирается прибыть в замок Чартли, а это всего в тридцати четырех милях отсюда. А затем, возможно, и сюда, в Бакстон.

– Сюда! Так, значит, я наконец-то встречусь с ней?

– Вполне возможно, ваше величество. Вполне возможно.

«Елизавета! Встретиться с ней сейчас – когда я в таком состоянии!»

– Молю Бога, чтобы так оно и было, – сказала Мария.

– Все в руках Божьих – ведь этот нечестивец Роберт Дадли потребовал встретить его и королеву в Кенилуорте.