– Главнокомандующий, лорд Босуэлл, мертв, – сказал солдат, представший перед Марией. Он был уставшим и грязным после двадцатипятимильной скачки от Эрмитиджа близ английской границы до Мелроза, где Мария сделала первую остановку на пути в Джедбург.

Королева молчала, и он продолжал:

– Его убил Джок-Заповедник, из Эллиотов. Он поскакал вперед нас, чтобы задержать Джока, и вместе с ним скрылся из виду. Когда мы туда добрались, он лежал в луже собственной крови мертвый.

Мертвый? Босуэлл – мертвый? Нет, это невозможно, немыслимо. Он не мог умереть. Она как бы со стороны слышала собственный голос, говоривший солдату:

– Вы, должно быть, устали. Подкрепитесь, пожалуйста. – Мария кивнула единственному присутствовавшему в комнате служителю.

«Надо позвать лорда Джеймса и Мейтленда, – подумала она. – Нет, не сейчас. Еще не сейчас».

Она грациозно села и принялась ждать, сложив руки, пока посланец – один из людей Босуэлла, может быть, тот, о ком он рассказывал когда-нибудь раньше, – выпьет два бокала свежеотжатого сидра.

«Увидимся в Джедбурге».

Нет. Теперь уже никогда.

– Тело его повезли в Эрмитидж. А я направился прямо сюда, – пояснил посланец.

Тело.

– Он… Его уже похоронили?

Неужели его закопали, устроив простые солдатские похороны? Или состоится официальное погребение в каком-нибудь фамильном склепе? Она почему-то была уверена, что Босуэлл предпочел бы первое.

– Я не возвращался с ними в Эрмитидж и не знаю, что сделали с телом. О, прошу простить меня. Я не хотел вас обидеть. Если у вас есть пожелания…

– Я полагаю… надо следовать пожеланиям леди Босуэлл. – Она почти позабыла про леди Босуэлл. – Да, вам необходимо отправиться прямо к его… вдове и немедленно оповестить ее. Она могла не получить известия через других.

Мертв. Совсем, совсем мертв?

– Куда он… каким образом он был смертельно ранен?

– Он получил сильный удар в лицо и в живот, левая рука вспорота и сломана, похоже, тяжелым двуручным мечом. Но мы никогда ничего не узнаем от Джока. Мы нашли его мертвым в полумиле оттуда, раненного пулей в бедро и дважды кинжалом в грудь. Босуэлл до него добрался, – с гордостью произнес солдат. – Он просто отполз в сторону и умер. Валялся в тине, и кровь еще была теплой. У Босуэлла, конечно, тоже, – добавил он.

Услышав подробности, она вдруг поняла, что это правда. Сломанная рука, теплая кровь…

– О боже! – Она разразилась слезами и неожиданно обняла молодого солдата. Он видел его, явился прямо от него. На рукаве у него кровь… Босуэлла! Она вцепилась в пятно, оно было черным и запеклось твердой коркой.

Мария тяжело сглотнула и отстранилась.

– Пожалуйста, позовите моих советников, – велела она слуге.

– Что случилось, дорогая сестрица? – спросил лорд Джеймс, входя через несколько минут в комнату. Он был крайне обеспокоен и насторожен.

– Да, в чем дело? – вторил шедший следом за ним Мейтленд.

«Босуэлла нет, и я снова в ваших руках, и мне больше некуда деться», – подумала она.

Теперь эта утрата, даже если бы он оставался просто военным и политическим союзником, каким был с самого начала, тяжким грузом упала в гнездо отчаяния, где уже покоилась ее погибшая любовь к нему как к мужчине.

Она высоко вздернула голову и кивнула на посланца:

– Он вам расскажет. – Она не доверяла рассказа об этом себе самой и, кроме того, хотела послушать еще раз. Как ни странно, ей хотелось выслушивать снова и снова.

Паренек – он был еще совсем молод – прокашлялся.

– Лорд Босуэлл убит в стычке с Джоком-Заповедником. Его называют «малыш Джок». Потому что он очень большой. – Солдат нервно рассмеялся.

Лорд Джеймс с Мейтлендом посмотрели друг на друга.

– Упокой, Господи, его душу, – машинально пробормотал лорд Джеймс.

– И что теперь? – спросил практичный Мейтленд.

– Мы должны следовать в Джедбург, как обещали, – услышала Мария свой собственный спокойный голос. – Преступники и грабители, арестованные нашим верным командующим, не должны выйти на свободу из-за его смерти. Это было бы оскорблением его памяти.

– Стало быть, завтра тронемся?

– Да.

Мария повернулась к посланцу. «Иные ненавидят принесших дурные вести, – подумала она, – но я не хочу отпускать его. Это последняя моя ниточка к живому Босуэллу». Она вновь взглянула на окровавленный рукав.

– Прошу вас остаться при нас до утра.

Она не могла спать в ту ночь. Боялась, что он снова приснится ей; нет, не боялась, а точно знала. И боль от его появления вживе во сне лишь усилила бы страстное нежелание просыпаться. Лучше бодрствовать зажатой в тисках боли, чем избавиться от нее ненадолго и потом почувствовать с новой силой.

Но лежать без сна тоже было невыносимо. Она ощущала его присутствие в комнате, страшилась открыть глаза, чтобы не увидеть призрак, искалеченный и окровавленный.

– Я боюсь вас, лорд Босуэлл, – шепнула она, – и, боясь, понимаю, что ошибаюсь, ибо вы никогда не желали мне зла. Но теперь вы другой, иной… простите меня, я боюсь смерти и перемен, которые она совершает с людьми, даже с теми, кого я люблю…

С рассветом ощущение его присутствия мало-помалу ослабевало.

Путешествие в Джедбург сулило утешение, ибо все кругом было окрашено чудным золотым октябрьским солнечным светом и купалось в желанном тепле уходящего лета. Путь лежал мимо разрушенного аббатства Мелроз со скелетообразными остовами арок, торчащими в небо, словно обглоданные ребра.

«Все гибнет и разрушается под грубым насилием», – думала Мария. Монахи пришли сюда, когда Шотландия была еще варварской, на заре цивилизации, и построили церковь, трудолюбиво укладывая камень за камнем. Англичане силой разрушили ее за один день, а если б оставили в целости, эту работу за них силой сделал бы Нокс. Босуэлл пытался установить на границах порядок, а преступник убил его.

В тот золотой день казалось, что тьма, хаос и беспорядок всегда будут брать верх, что солнце всегда будет заходить слишком рано. Голые ребра поверженного аббатства подтверждали это.

В Джедбурге они расположились в укрепленном каменном доме-крепости, снятом у семейства Керров. Сам Джедбург был городком довольно приятным для своего местоположения. Англичане атаковали его бесчисленное множество раз, и он каждый раз поднимался из праха, как деревенский борец, который встряхивается, приводит себя в чувство и начинает все заново.

Им отвели три большие комнаты на первом этаже трехэтажного дома и две на втором. Их соединяла закрученная в противоположном направлении винтовая лестница между этажами. Ночью, лежа в холодной простой кровати, Мария заснула и не увидела снов. У нее больше не оставалось желаний, диктующих сны. Она проснулась с чувством благодарности за то, что ночь оказалась пустой, будто она переночевала в запертом черном ящике.

Днем начался суд. Преступников должны были приводить одного за другим, связанных веревками или закованных в цепи, а ей предстояло вынести приговор.

«Перевешайте их», – говорил Босуэлл.

Мейтленд ссылался на нехватку виселиц и палачей и советовал утопить всех зараз в целях экономии.

– Вода ничуть не хуже веревки, – утверждал он.

– Вы чересчур милосердны, – заявил лорд Джеймс, приподнимая бровь. – Сначала должна быть уверенность, что казнь состоится.

Она восседала в кресле с высокой спинкой со знаками государственной власти над головой – на импровизированном троне. Первым, кого привели, оказался пресловутый Уилли Керр, убийца своего тестя.

– Уильям Керр, лэрд Сессфордский, вы обвиняетесь в убийстве отца своей жены самым жестоким образом – отрубив ему топором руки и голову. Кроме нарушения брачных обетов и четвертой заповеди – «Чти отца своего и матерь свою», – вы нарушили и духовный долг, ибо человек этот был аббатом и даже крестил ваших сыновей, – бесстрастно читал обвинительный акт секретарь. – Теперь суд и приговор остается на усмотрении вашей государыни королевы.

Этот мужчина выглядел совершенно обыкновенно. Копна темных с проседью волос стояла дыбом, словно от страха, морщинистое лицо выражало смирение; должно быть, он точно так же смирялся с грабежом на границах, с разбоем и поджогами…

– Смилуйтесь, ваше величество! – прокричал он, падая на колени. – Я грешен, я совершил убийство, но я раскаиваюсь! Моя жена… она ненавидела своего отца, он ее бил, плохо с ней обращался, пока она не стала бояться его так, что тряслась при звуке его голоса и даже при упоминании его имени. И потом, что это за аббат, который производит на свет детей? – Он поднялся, и спина его начала распрямляться. – Он был грешник, и я его покарал! Он позорил церковь! Вы удивляетесь, почему Джон Нокс со своими приспешниками взял верх? Да потому, что церковь опорочена такими аббатами!

Он говорил правду. Шотландская церковь пала не из-за жадности королей, как в Англии, а из-за жадности и глупости ее собственных служителей. Кардинал Битон, вот этот аббат Келсо…

– Я нанес смертельный удар ради честности и справедливости, ваше величество! – кричал Керр. – Ради честности вместо продажности, злоупотреблений и жестокости! Я готов умереть за это! Смерть моя будет не напрасной.

– Вы не умрете, – сказала Мария. – Ибо вы говорите правду.

До нее донеслось недовольное фырканье Мейтленда и лорда Джеймса.

За полдень Мария вернулась, чтобы поесть. Перед нею предстали десятеро заключенных, и она выслушала их мольбы. Ни один не был приговорен к смерти.

Лорд Джеймс с Мейтлендом настолько не одобряли этого, что разошлись по своим комнатам и не обедали с ней, хотя, если б она приказала, они послушались бы.

«Как я могу приговорить к смерти того, кто действовал по приказу совести? – спрашивала себя Мария. – Керр прав во всем, что рассказывал про аббата. Но был не прав, взяв на себя дело возмездия. Нелегко удержаться от этого. Господь так медлителен, что мы нарушаем повеление предоставить это дело Ему».

Она поклевывала с тарелки кусочки жареной куропатки с капустой. У нее не было аппетита, он пропал после вестей с границ.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказала она.

Явился огромный мужчина, такой толстый, что плоть согревала его и он не нуждался в плащах и накидках.

– Я – соратник лорда Босуэлла, – объявил он. – Великолепные новости! Граф жив!

– Что? – Мария поднялась, вся дрожа.

– Граф жив! Мы повезли его обратно в тележке, окровавленного и окоченевшего… окоченевшего так, что кровь в ранах свернулась и он вроде бы не дышал. Но не успели добраться от Эрмитиджа, как он шевельнулся. Раны его не смертельны. – Он всплеснул руками. – А сегодня он открыл глаза и спросил, сообщили ли ее величеству о его смерти. Когда мы ответили «да», он приказал мне немедленно ехать к вам и доложить, что он жив. Похоже, его ничего больше не волновало. По крайней мере, это было его первой заботой.

– Он жив?

Может быть, этот человек фантазирует?

– Точно. Жив и с каждым часом идет на поправку.

– И он… такой же, как был?

Мужчина рассмеялся:

– Вот именно. Потешается над Джоком и радуется, что тот не сбежал. Да, еще что-то сказал про обыкновенный, простой кинжал, – вспомнил он. – «Когда пистолеты и меч подведут тебя, хорошо иметь за поясом обыкновенный кинжал».

– Так пусть выздоравливает. Мы прибудем, как только закончится суд.

Девять дней она оставалась в Джедбурге, верша правосудие. Ежедневно приходили отчеты о здоровье Босуэлла. Рука его в перевязи. Он съел три полных обеда. Он вышел во двор Эрмитиджа и поговорил со своими людьми. Он отправил их в рейд.

Наконец все злодеи прошли перед нею для вынесения приговора, и она никого не обрекла на смерть. Лорд Джеймс с Мейтлендом были явно обеспокоены ее решениями и настойчиво твердили, что насилие можно победить только насилием.

– Огнем пользуются, чтобы подавить огонь, – говорил Мейтленд. – Эти люди ничего больше не понимают. Ваше милосердие неуместно.

– Вы сами без колебаний принимали помилование, – многозначительно отвечала она. – Разве при дворе действуют другие законы?

– Есть разница между политическими разногласиями и откровенным грабежом и убийством, – заметил лорд Джеймс.

– При убийстве Риччо пролилось гораздо больше крови, чем при кончине аббата Келсо. Не вижу никакой разницы, разве что рукоять королевского кинжала была украшена драгоценностями. – Она не желала продолжать этот разговор. – Разрешаю вам завтра ехать. Что касается меня, я отправляюсь в Эрмитидж. Мне нужно многое обсудить с лордом Босуэллом, если он сможет вести беседу.

– Это в добрых тридцати милях отсюда, – напомнил лорд Джеймс. – Вам придется пуститься в дорогу пораньше. – Он вновь вопросительно поднял бровь. – Стало быть, вы собираетесь в один день проделать шестьдесят миль?

– Почему бы и нет?

– Даже во время побега в Данбар, великолепно удавшегося, вы проскакали всего двадцать пять. А теперь шестьдесят, для того только, чтобы обрадовать больного?

– Я еду не нянчиться с ним, а получить и отдать отчет.

– Разумеется, – согласился лорд Джеймс. – Тогда мы будем сопровождать вас. То есть если вы нам позволите.

Рассвет был ясным, но в нем чувствовалось ледяное дыхание. Они уже были в седлах, когда солнце проглянуло за тонкими стволами деревьев, быстро сбрасывавших листву.

Мария не могла дождаться минуты отъезда. Она повернула коня под холодным ветром и проговорила:

– Давайте трогаться. Проводник поведет нас кратчайшим путем.

По главной улице города, мимо другого разрушенного аббатства проехали шагом и, только выбравшись в чистое поле, пустились в галоп. Груды зерна поблескивали от инея, словно призрачные стражи в посеребренных полях. Вдоль полей тянулись фруктовые сады, уже наполовину убранные. К деревьям были приставлены лестницы, на земле стояли корзины.

Дальше на смену аккуратным полям и фруктовым садам пришли сперва редкие, потом обширные гряды серовато-коричневых холмов с извилистыми ручейками, бегущими в крутых, поросших мохом берегах. Несколько белых бабочек плясали в пурпурно-коричневом вереске и папоротнике, соколы реяли над головой в огромном небе, но вся местность была заброшенной и забытой богом.

– Трясина! – прокричал проводник, указывая на место с густым камышом и травой, обманчиво казавшееся таким же, как все вокруг. Они обогнули его.

Теперь солнце проделало почти половину пути по небосводу, воздух прогрелся и стал приятным. Они скакали почти шесть часов.

– Вот! – снова прокричал он, указывая на серый массив на возвышении в двух-трех милях от них.

Даже на расстоянии он казался огромным, а с приближением все рос и рос, пока не стал походить на портал въездных ворот древнего города. Серая крепость увеличивалась на глазах, заполонила небо и закрыла солнце.

Они подъехали к дощатой переправе, служившей подъемным мостом через ров, но стражи подняли тревогу при их приближении, как только заметили всадников на вершине холма. Решетки были спущены, и дозорные побежали докладывать хозяину.

– Пожалуйте, он лежит там, – говорил солдат, провожая их через сырые помещения, где Мария явственно слышала стук падающих капель.

Они вошли в сводчатую комнату с потрескивающим в топке камина огнем, который пытался побороть тьму и сырость. В комнате было дымно, но пахло приятно.

Лежа под наваленными горой меховыми и шерстяными одеялами, Босуэлл спал. Рядом с постелью на стуле сидел юноша. Подходя, Мария чувствовала такой трепет, что у нее заледенели руки и ноги. Но почему? Она знает, что он жив. Видит рыжеватую макушку, потом, приблизившись, круглое лицо с плотно закрытыми глазами. Обычно загорелое лицо его было бледным, как мякоть груши. Ее бил озноб все время, пока она разглядывала его. Он казался мертвым.

Потом он пошевелился. Открыл один глаз, за ним другой. Увидев ее, не проявил ни радости, ни удивления, ни облегчения. Когда Босуэлл принялся одной рукой подгребать одеяла, пытаясь приподняться, слуга принес короткую доску, чтобы помочь ему сесть прямо.

– Прошу вас не делать усилий, – предупредил юноша, подкладывая доску ему под спину и подтыкая под нее простыни.

Босуэлл замычал и склонил голову, пока молодой человек не справился. Тогда поднял глаза и произнес:

– Добро пожаловать, ваше величество. Милорд Джеймс, граф Меррей… Мейтленд. – Он провел здоровой рукой по волосам.

Это движение, столь свойственное Босуэллу, тронуло Марию так, как не взволновали бы никакие слова. Ее охватила безумная радость при этом незначительном жесте, ибо она знала, что в нем заключается все связанное с Босуэллом, все, что она любит.

Да, любит. И одновременно это как бы самостоятельно прозвучавшее в ее сознании слово принесло с собой болезненное предчувствие гибели.

«Да, я люблю его, но это не даст ничего, кроме стыда и скорби, ничего хорошего, – осознала она. – В самом моем счастье кроется мое горе, и они нераздельны.

Если бы я не узнала этого чувства, может быть, так и жила бы женой Дарнли, борясь с безобразными следствиями его измен и глубокою неприязнью ко мне лордов Конгрегации, – думала Мария. – Жизнь моя состояла бы из скучной череды привычных монотонных обязанностей, мелочей и дурного настроения в наказание за мое прежнее непонимание Шотландии и даже за бездумные удовольствия, испытанные во Франции, когда я существовала в юности и праздности, словно в вечном лете. Но теперь… я не могу так жить… не могу оставаться прежней. И мне страшно подумать, чем я вместо этого стану».

– Мы получили известие о вашей кончине, – спокойно проговорила она.

– Тогда, надеюсь, столкнулись сейчас с приятным сюрпризом, – сказал он. Слабый поначалу голос набирал силу.

– Нет никакого сюрприза, – возразила Мария. – На следующий же день мы с облегчением услышали, что вы только ранены, и не смертельно.

– Он очнулся в телеге, – вмешался дежуривший у постели юноша. – Мы везли его, окровавленного, в повозке, которая тряслась, подпрыгивала и спотыкалась каждые десять ярдов, а он вдруг простонал и зашевелился. И тогда, – продолжал он с радостным смехом, – мы разбежались! Вы возили когда-нибудь труп, который ожил? Только услышав от него ругань, мы поверили, что это не привидение.

– Разве привидение не может выругаться? – спросил Босуэлл. – Я так думаю, что это их первое дело. Кому, в конце концов, приятно быть мертвецом?

Мария увидела, что его левая рука плотно перевязана, а бинты на голове промокли насквозь от крови.

– Хуже всего живот, – пояснил он, отбрасывая одеяла здоровой и сильной правой рукой. Вся нижняя часть его тела была перевязана так, что напоминала стеганую фуфайку, прошитую кожаную куртку, которую он носил. – Рана длиною почти в шесть дюймов. Он ударил, когда я лежал спиной на бревне, приготовившись, чтобы меня выпотрошили, как фазана. Ну да ладно. В конечном счете, он мертв. Да сгинут точно так же все враги королевы, – радостно провозгласил он. – Надеюсь, он-то не встал из повозки!

Мейтленд улыбнулся:

– Нет. А вы скоро поправитесь и снова приметесь побеждать врагов.

– Очень жаль, что у королевы их слишком много, – осторожно проговорил Босуэлл. – А как суд в Джедбурге? Слушания закончились?

– Вот именно, – сказал лорд Джеймс. – Нам, безусловно, не следовало так скоро уезжать оттуда.

– Безусловно. И что же?..

– Приговоры вынесены, – сказал Мейтленд. – Казней не будет.

– А Керр? – Недоверчивый голос Босуэлла зазвучал громче.

– Королева лишь оштрафовала его, – сообщил лорд Джеймс. – Кажется, ее тронула рассказанная им сказка о личных прегрешениях аббата. Наш царственный батюшка Яков V иначе обходился с преступниками. Боюсь, эта женская милость еще отплатит за раны, полученные вами на верной службе. Если Джок-Заповедник окажется жив, он обязательно припасет жалостную историю и тоже избежит наказания. Может, у него сын страдает меланхолией или свинья подавилась желудем. Как трогательно!

Босуэлл посмотрел на Марию. Она бросила взгляд на лорда Джеймса, приказывая ему замолчать.

– Если составлены донесения о ваших рейдах и прочей деятельности на границах, мы возьмем их с собою в Джедбург и там изучим, – проговорила она самым что ни на есть величественным тоном. – Я привезла вам почитать судебные протоколы. Мы пробудем в Джедбурге весь октябрь. Когда вы сможете путешествовать, мы попросим, чтобы вас на носилках доставили туда к нам.

– На носилках! – воскликнул он. – Только беременные женщины да инвалиды путешествуют на носилках!

– Я пришлю за вами носилки дней через десять, – настойчиво повторила она. – И вы будете путешествовать в них – по моему приказанию.

Было уже далеко за полдень, давно настала пора возвращаться. Марии не хотелось уезжать, но, получив донесения, она поняла, что время трогаться в путь. Тьма застигнет их в дороге.

Солнце проглядывало время от времени, освещая ландшафт, превращало охряные тона на холмах в ярко-желтые, темно-пурпурные – в переливчатые фиолетовые, окрашивало осоку в ярко-коричневые цвета. Но светило недолго и, прежде чем они миновали три холма, зашло, краски погасли, из низин начал выползать туман, протягивая длинные пальцы к вершинам.

Мария устала – нет, вымоталась до предела. Перспектива тридцатимильной скачки в седле представилась вдруг столь же устрашающей и невозможной, как паломничество в Иерусалим. Октябрьским вечером быстро сгущалась тьма, и проводник с трудом узнавал местность. Тем не менее они не решались ехать быстрее, ибо дорога была слишком неровной и опасной.

Ночь настигла их милях в пятнадцати от Джедбурга, среди обширной пустоши вокруг торфяных болот, изобилующей валунами и кустарником.

– Дьявольская дорога, – бормотал лорд Джеймс.

– Глядите под ноги! – кричал проводник. – Держитесь в ряд. Я спешусь и буду указывать путь. – Он светил факелом перед собой и шагал осторожно.

Поднявшийся ветер продувал насквозь. Начался дождь, барабанящий, ледяной.

«Это, должно быть, на всю ночь, – подумала Мария. – Может быть, надо остановиться, устроить какой-нибудь навес. Может быть, так будет безопаснее. Может быть…»

Ее вдруг качнуло влево, лошадь оступилась, попав обеими правыми ногами в трясину, издала отчаянное ржание, и все остальные остановились.

– Что случилось? – прокричал Мейтленд.

Лошадь, пытаясь выбраться, билась в болоте. Мария свалилась в ледяную липкую грязь, в заросли ежевики. Нога ее сразу ушла в топь, она не ощутила дна, инстинктивно вцепилась в седло и повисла на нем. Лошадь почти плавала в тине.

– Королева! – завопил проводник. – Стойте! Помогите!

Он бросился к ней, в смятении размахивая факелом. Лошадь заржала и принялась яростно молотить копытами, взбивая вязкую, слизистую воду.

– Взбирайтесь в седло, ложитесь на круп! – крикнул лорд Джеймс. – Держитесь левей, там безопасно. Давайте!

Мария подтягивалась, но тяжелые намокшие юбки тянули вниз. Держась одной рукой за седло, она протянула другую брату. Он дернул с такой силой, что ей показалось, будто рука сейчас оторвется, и она всем телом рухнула на него.

– Ну-ну… – успокаивал проводник лошадь Марии, ловя поводья, – тише, тише.

Животное мало-помалу перестало биться, и он осторожно повел его к сухому месту, где копыта наконец обрели опору, и лошадь, с громким чавкающим звуком разорвав гниющую ряску и застоявшуюся воду, выбралась из трясины.

Мария, трясясь от холода, настаивала, что снова поедет на ней, вместо того чтобы обменяться лошадьми с кем-нибудь из мужчин. И в течение следующих четырех часов она ковыляла вперед, настолько усталая и обессилевшая, что позже ничего не могла вспомнить, кроме холода, тишины, нестихающего дождя и отблесков единственного факела, указывающего путь.

Они вернулись в дом в Джедбурге после полуночи, но Мария не сознавала этого. Она стучала зубами, и ее пришлось внести в дом. Мадам Ралле, стаскивая с нее промокшие одежды, обнаружила, что тело холодней платья.

Тепло – в постель положили горячие, завернутые в ткань кирпичи, в комнате разожгли огонь, на кровать навалили меха – не смогло вернуть ее к жизни. Она не открывала глаза, впала в бред, не могла ни говорить, ни слышать. Отказали сперва ноги, потом руки.

– Она умирает! – в панике закричал Бургуэн.

– От падения в болото? – недоверчиво уточнил лорд Джеймс.

– Здоровые двадцатитрехлетние женщины беспричинно не теряют сознания и не умирают! – твердил Мейтленд.

– Именно это произошло с ее отцом, королем, после Солуэй-Мосс, а ему едва стукнуло тридцать, – напомнил врач. – У королей другая кровь. После душевного потрясения организм может погибнуть.

– Ба! Что за душевное потрясение! – хмыкнул лорд Джеймс. – Со мной никогда не бывало ничего подобного.

– Ваша кровь только наполовину королевская, – многозначительно заметил врач.

– Она умирает! – тревожно воскликнула мадам Ралле. – Пожалуйста, пошлите за исповедником!

Откуда-то издалека Мария услышала мягкий голос отца Мамро, просившего ее облегчить совесть от прегрешений, чтобы войти в рай. Но она не могла говорить.

«И как я могу признаться в грехе, которого еще не совершила, но который реальнее всех прочих?»

– Покайтесь! – упрашивал он ее.

Но она не могла.

– Ноги холодеют! – прокричал Бургуэн, и Мария была тронута прозвучавшей в его голосе болью.

«Он любит меня», – с благодарностью подумала она.

Однако все это не имело значения; Мария чувствовала, как ее уносит все дальше от них, но испытывала лишь одно – глубокую грусть от расставания с Босуэллом, а потом и она растаяла, как нечто мелкое и незначительное. Бездна, в которую погружалась Мария, была столь глубокой и притягательной, что могла поглотить все вокруг.

И вдруг она увидела со стороны себя, лежащую в постели, Бургуэна, быстро сдергивающего с нее покрывала и обматывающего ее руки и ноги чем-то белым, пока она не стала похожа на привидение. Помощник врача смазывал ее горячим маслом, и она видела, как оно блестит в чашке. Это казалось забавным. Теперь Бургуэн проворно похлопывал и растирал ей ноги, но она ничего не чувствовала. Ее не было там, в том причудливо замотанном слабом теле.

Она видела, как мадам Ралле с искаженным от горя лицом открывает окна, чтобы душа ее могла отлететь. А ее неумолимо затягивало куда-то.

Мейтленд в непритворном ужасе заламывал руки. А лорд Джеймс? Он сидел в дальнем конце комнаты, склонив голову над столом, и что-то писал. Видно было плохо. Она приблизилась, паря прямо над ним. Маленький секретер был открыт.

Он что, перебирает ее драгоценнности?

Она умерла и он вот так отозвался на это?

Ее охватил гнев, и губы вдруг шевельнулись. Бургуэн влил в рот вино, оно омочило пересохшие губы. Она захлебнулась, ей вдруг стало ужасно плохо, и ее вырвало на одеяла и на пол.

Рвота заполнила рот, она ощутила ее вкус, и ее снова стошнило. Она кашляла, задыхалась, ее раздирала боль, такая же, что когда-то уже терзала тело.

– Она жива! – закричал Бургуэн, и Мария услышала, как из-за столика с драгоценностями вышел лорд Джеймс и наклонился над ней.

– Да, – холодно произнес он. – Я думаю, королева будет жить. Возблагодарим Господа!