Целый месяц Мария, просыпаясь утром, говорила себе: «Я замужем», удивляясь при этом, отчего же она не ощущает себя другой, не похожей на прежнюю. Она ожидала, что в ней произойдут какие-то глубинные, внутренние перемены, но увы – она оставалась такой же, как всегда. И Франциск был тем же. Когда она называла его своим супругом, у нее было такое чувство, что это – одна из тех игр, которыми они увлекались в детстве, объявляя себя пиратами, воинами или драконами. Именно такое ощущение было у нее, когда, обращаясь к нему, она произносила: «Франциск, супруг мой».

Их учебные занятия продолжались как обычно, но теперь у них был свой двор: Мария просто взяла с собой всех своих придворных: мадам Ралле, своих подружек Марий, отца Мамро и Бургуэна. Они жили и служили вместе с приближенными Франциска, поэтому романтические увлечения не заставили себя долго ждать. Увеличение числа придворных повлекло за собой большие привилегии и большие расходы. Почти все были юными, и двор скорее напоминал общество молодежи, предающейся исключительно играм и забавам.

Днем устраивались пикники, охота и верховая езда; вечером – разыгрывались сценки или затевались танцы, чтение стихов, музицирование и игра в карты. В этот сверкающий яркими красками мир юности и развлечений из взрослых вторгались одни лишь Гизы. Дядья Марии регулярно наносили визиты и, уединившись, дотошно расспрашивали ее об учебе, сообщая, в свою очередь, обо всем, что происходило за пределами ее двора.

Это были в большинстве своем мрачные, неприятные новости: войны, убийства, заговоры, смерти. Единственной отрадной вестью было то, что благодаря бракосочетанию Марии и Франциска шотландцы и французы получили двойное гражданство.

– Это значит, что Франциск теперь шотландец, – произнес дядя-кардинал.

Мария громко рассмеялась: она мгновенно представила себе, как Франциск стоит на холодном ветру посреди двора шотландского замка. Это была бы забавная картина. Она и не подозревала, что в глубине ее души хранится память об этом замке, она уже было стала сомневаться, существует ли он вообще, этот замок, там, высоко в горах, на скале…

– Это означает также, – продолжал кардинал, – что вы – француженка.

– О, я всецело чувствую себя француженкой, – заметила Мария.

– Теперь граждане обеих стран могут свободно пересекать государственные границы; не потребуется ни разрешения, ни паспорта. Это первый шаг к их объединению навечно.

Мария вздохнула:

– Как я хотела бы знать, произойдет ли это на самом деле. Мятежники в Шотландии, похоже, свирепствуют все более и более…

Мысль о том, что они причиняют беды ее нежно любимой матери, болью отзывалась в ее сердце. Мать держится мужественно, пытаясь их одолеть. Но Шотландия так далеко и, казалось, не имела теперь ничего общего с ее жизнью в радостной круговерти дней, не знающей никаких тягот, кроме разве что небольших, легко преодолимых неприятностей.

– Такой день настанет, моя дорогая, – заверил ее кардинал.

Приближалось Рождество, и Мария очень гордилась тем, что теперь сама могла подготовить все необходимое к торжеству. В этом году она и Франциск будут праздновать Рождество в своем собственном придворном кругу и пригласят только тех, кого захотят. Возможно, думала она, именно в том, что у тебя есть собственный дом, что ты празднуешь свое Рождество, а не идешь в гости, и состоит смысл брака.

Французское Рождество! – это означает устраивать ясли, разжигать рождественский костер в огромном камине, отстоять полночную мессу в королевской часовне, освещенной тысячами свечей, слушать духовную музыку… Планируя все это, Мария трепетала от восторга.

Для Франциска она подготовила особый подарок: выписала из Испании арабского скакуна. Франциск так мечтал о нем, с таким увлечением живописал ей удивительные качества арабских лошадей: их ум, огневой темперамент, стремительный бег, их деликатную, изящную стать и огромные глаза. О, он будет так приятно удивлен – и вне себя от радости! Только бы хозяин лошади смог ее доставить… Только бы доставили ее сюда здоровой и невредимой.

Радостное волнение охватило ее не только от предвкушения сюрприза, но и оттого, что она проявила такую находчивость и понимание.

Перед самым Рождественским постом Мария неожиданно получила письмо из Парижа: Генрих II желал встретиться с ней. Почему король не пожелал приехать сюда? – подумала она, но послушалась и немедленно отправилась в Париж.

Тотчас по прибытии в Лувр ее, замерзшую и уставшую после путешествия, пригласили к королю. Она едва успела сбросить теплую дорожную накидку, как ее отвели к нему.

– Мария Тюдор скончалась, – торжественно произнес король, перекрестясь. – Я стою сейчас перед новой королевой Англии. – Он склонил голову в знак почтения. – Да, дитя мое, дочь моя. Ваша добрая кузина Мария Тюдор призвана на суд Божий; корону она оставила вам.

Как неожиданно! Как странно! Какое-то мгновение Мария еще лелеяла надежду, что это неправда. Но если это правда, менялось решительно все – а она не хотела никаких перемен. Ведь она была так счастлива и довольна тем, что имела.

– Она назвала меня? – спросила Мария. Всем было известно, что Мария Тюдор отказалась назвать преемницей свою сводную сестру Елизавету, ибо, во-первых, не доверяла ей и, во-вторых, сомневалась в ее праве на трон.

– В этом не было необходимости, – решительно заявил король Генрих. – Вас назвала ваша кровь. Право наследования принадлежит вам.

– Она назвала Елизавету? – настойчиво допытывалась Мария.

– Еретики представляют дело так, будто она назвала ее имя. Но этого не слышал никто из тех, кому можно доверять. Ее единственное доверенное лицо, кардинал Поул, скончался двенадцать часов спустя после смерти Марии Тюдор. Только он знал правду: она могла назвать и не назвала имя Елизаветы. Нет, просто они желают поставить всех перед свершившимся фактом до того, как кто-нибудь воспрепятствует им.

– И вы намерены им помешать? Только не война! Только не новая война!

Ее голос звучал жестко, холодно, и еще жестче были вопросы. После вступления в брак она становилась все более смелой и менее почтительной.

– Я намерен протестовать и посмотрю, как это будет воспринято, – ответил он.

– Один только протест без посылки войск мало что значит. Я слышала хорошие отзывы о Елизавете, а также и то, что народу она нравится.

– Ба! Народу нравится любой новый правитель. В честь Марии Тюдор он тоже ликовал и зажигал бенгальские огни. Это же англичане! А через год они отвернулись от своего сюзерена. Английский грех – предательство…

– А французский грех – разврат, – договорила Мария вторую часть старой поговорки.

«У нее появилось это новое, не совсем приятное качество – эдакая самоуверенность. Я отважу ее от этого», – подумал король.

– Вы отправитесь на похороны королевы Марии; на одной из четвертей вашего королевского герба, выгравированного на столовой серебряной посуде и приборах, следует поместить герб Англии. Того же дизайна герб должен быть изображен на ткани королевского балдахина у трона и кресла, а также на всех королевских эмблемах. Завтра будет банкет, и по моему приказу герольды официально объявят вас королевой Англии.

– Нет.

– Да. Вы должны повиноваться. Я ваш король.

– Я – помазанница Божья, полноправная королева, такой же сюзерен. Я вам ровня, а не ваша подданная.

Король был в ярости. Так вот чем ей забили голову ее дядья. Будто Шотландия – настоящая страна, равнозначная Франции! Идиоты!

– Вы поступите так, как я повелеваю, – сказал он, сощурив и без того узкие глаза.

– Единственное указание, которому я повинуюсь, – это четвертая заповедь: почитай отца своего и матерь свою. Я буду чтить и слушаться вас как отца, каковым вы являетесь по закону. Но не как моего господина.

«Дерзкое дитя! – подумал король. – Необходимо ее укротить. Но кто это сделает? Дядья этого не допустят».

– Поступайте так, как я говорю, и скоро вы станете полновластной королевой в реально существующей стране, – сказал он и подумал: у нее есть – должна быть! – амбиция, и поэтому она согласится. – Только подумайте – королевой Англии!

Но вопреки ожидаемому эффекту она помрачнела.

– Я ненавижу вероломство, – сказала она. – Все это – обман и пустые жесты.

– Но быть правителем – значит знать, как делать такие жесты, – жестко парировал король. – Они так же важны, как этикет, законы и даже сражения. Подчас они имеют такой же вес, как все мной вышеназванное!