ветлейшему и достославнейшему князю и государю Филиппу ландграфу Гессенскому… Благосклоннейший князь и господин, Святоцарственный пророк Давид говорит в сто шестом псалме: отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах видят дела господа и чудеса его в пучине… Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают… Да славят господа за милости его и чудесные дела его для сынов человеческих…

Точно так же и я приношу благодарения всемогущему создателю неба, земли и моря и сыну его Иисусу Христу и святому духу за высочайшее покровительство и милосердие, распространенные на меня во время моего пребывания между дикими людьми страны Бразилия…

После долгих страданий, опасностей для тела моего и жизни прибыл я вновь во владения Вашей княжеской милости, на свою горячо любимую родину, и я должен почтительно рассказать о моем путешествии и плавании…»^{15}

Таким посвящением начинал немецкий ландскнехт Ганс Штаден свою книгу «Истинная история и описание страны дикарей, жестоких обнаженных людей и людоедов, расположенной в Новом Свете Америка». О ее авторе речь пойдет ниже. Сейчас о книге. Она была издана в Магдебурге в 1557 г. и более 400 лет служит незаменимым источником, повествующим о жизни Бразилии тех далеких времей, свидетельством человека, долго прожившего среди ее коренных обитателей и первых европейских поселенцев. По тем же мотивам, которые побуждали привести достаточно пространные отрывки из письма Перу Ваш де Каминьи, следует обратиться к тексту книги Ганса Штадена. Предварительно напомним, что Перу Ваш де Каминья восторгался новой страной, что Америго Виспуччи восклицал: «Если есть рай на земле, он не может быть далеко отсюда».

Девственная растительность, пышная и благоухающая, яркие птицы, необыкновенные насекомые и цветы, живописные горы и реки, живительный воздух, безграничное океанское побережье не могли не вызывать восхищения. А люди?

Перу Ваш де Каминья считал их миролюбивыми и гостеприимными. Америго Виспуччи, у которого во время путешествий к берегам Земли Святого Креста произошли столкновения с ее обитателями, рисовал их кровожадными людоедами. Один из них, рассказывал флорентиец, съел 300 человек. В деревне, которую посетил Америго, «соленое человеческое мясо висело на кровлях домов, совершенно так же, как мы, высушив и прокоптив мясо дикого кабана, вешаем его в наших кухнях»^{16}. Америго свидетельствовал, что женщины на его глазах убили и съели португальца — члена экспедиции.

Перу Ваш де Каминья не только выразил свое отношение к ним, но и описал их внешний вид: цвет кожи, строение тела, черты лица, прически, головные уборы, губные украшения, оружие. Это был первый в истории этнографический очерк об аборигенах Земли Святого Креста, за которыми, как и за обитателями всего континента и островов Америки, с легкой руки Колумба (в соответствии с названием «Индии») закрепилось наименование «индейцы».

Индейские племена Земли Святого Креста находились на разных ступенях развития, но ни одно из них не достигло уровня встреченных испанцами цивилизаций ацтеков, майя или инков.

Начиная свой рассказ о «стране, расположенной в Новом Свете Америка», Ганс Штаден писал: «…Она населена большим числом диких людей, говорящих на многих и различных языках». Далее он подробно сообщал о нравах и обычаях индейцев племени тупинамбос, пленником которых был и которые обитали у морского побережья: «Они любят возводить свои поселения недалеко от воды и леса, где есть дичь и рыба; когда они их истребляют в одном месте, то переносят свои поселки в другое место; при строительстве своих домов они объединяются в группы человек по сорок, состоящие, как правило, из друзей и родственников и руководимые одним из них — главным… Внутри дом не имеет перегородок, и никто не имеет закрытого помещения… Глава дома располагается в центре…

У них нет специального правительства и специального законодательства. Каждый дом имеет своего главу, который является его королем. Все они из одного племени, живут на одной территории и имеют единые обычаи. Делать волен каждый, что хочет. Поэтому, например, одни принимают в войнах большее участие, чем другие… Фактически единственным правовым установлением является подчинение молодых старшим: чтобы все делалось согласно установившимся обычаям.

Если кто-либо каким-либо образом убивает другого, то родня убитого тут же намеревается убить обидчика, но случается это редко. Все подчиняются главе своего дома: то, что он приказывает, делается без специального принуждения и не из страха, а только по доброй воле…

Большинство из них имеет одну жену, но некоторые — больше. Некоторые из королей — даже по тринадцать-четырнадцать…

У них нет никакого различия в имуществе. Они не знают денег. Их сокровища — перья птиц; тот, кто имеет их больше — богач, так же как тот, кто носит камни в проткнутых губах»^{17}.

Более кратки, но тоже очень интересны заметки Штадена об индейцах других племен. «…В горах живут дикари, которые называются гуайана; они не имеют определенных мест поселения, как это наблюдается у других, живущих в предгорьях и за горами. Эти гуайана воюют со всеми прочими племенами… Они кочуют по горам вслед за дичью и очень искусны в охоте с помощью лука; они также искусно пользуются лассо и силками, которыми ловят дичь… Огонь они добывают трением двух деревяшек, как это делают и другие дикари. Мясо, употребляемое в пищу, обычно жарят. Кочуют вместе с женщинами и детьми».

Рыбная ловля (из книги Штадена)

«На юг от тропика Козерога, — продолжал Ганс Штаден, — несколько холоднее. Там живет нация дикарей, которые называются кариос; они используют шкуры диких животных, которые отлично изготовляют, и покрываются ими. Женщины этого племени ткут из нитей хлопка своего рода мешок, открытый сверху и снизу. Он служит им одеждой и на их языке называется „тиной“»^{18}.

Нужно отдать должное юному искателю приключений. Он был достаточно наблюдательным, чтобы обнаружить основные черты, определявшие уровень развития знакомых ему индейских племен. Не погружаясь в недра современного этнографического материала о бразильских индейцах, дополним рассказ Ганса Штадена общими сведениями об образе их жизни.

Индейцы занимались охотой, рыболовством, сбором съестных припасов и мотыжным земледелием. Оружием служили копье, лук и стрелы, каменные топоры, которые использовались на охоте и на войне. Рыбу они ловили сетями и вершами, били копьями и из луков, усыпляли, бросая в воду ядовитые растения. Передвигались по воде на лодках различного типа. Сухопутных средств передвижения не имели.

Индейцы прибрежных областей (тупинамбос, тамойос, касте и др.), с которыми европейцы встретились в первые годы колонизации страны, принадлежали главным образом к племенам, входящим (по современной классификации) в языковые группы тупи (или тупи-гуарни), же, карибов и араваков. В хозяйстве именно этих племен важное место занимало земледелие (у наиболее развитых племен — подсечно-огневое). Возделывались такие сельскохозяйственные культуры, как: маниок (ядовитый корнеплод, из которого после специальной обработки приготовляется мука), кукуруза, бобы, хлопчатник. Пищей служили плоды дикорастущих и выращиваемых фруктовых деревьев, различного вида пальм. У некоторых племен получили развитие ремесла: прядение, плетение гамаков, циновок и т. д. Охота, земледелие и ремесло не были отделены друг от друга, являясь составными частями общего процесса добывания средств к существованию наряду с рыбной ловлей и собирательством.

Добывание огня (из книги Штадена)

Индейские племена находились на стадии первобытно-общинного строя. Даже у племен, стоявших на сравнительно высокой ступени развития, индивидуальная собственность распространялась только на отдельные орудия труда, охотничье снаряжение, а также отдельные предметы домашнего обихода. В основе жизни индейской племенной общины, где все были равны и обязаны помогать друг другу, лежал совместный труд на благо всех. Преобладал материнский род, но имелись уже определенные признаки перехода к отцовскому роду. В общинах тупи-гуарни начинала выделяться родовая знать — жрецы и вожди. В своих верованиях индейцы одухотворяли силы и явления природы, приписывая им нередко человеческие чувства и поступки (анимизм, антропоморфизм).

Каннибализм, о котором говорили Америго Виспуччи и Ганс Штаден, действительно был распространен среди индейцев Бразилии. Флорентиец приписывал его жестокости и кровожадности аборигенов, якобы видевших в людоедстве свое главное занятие и удовольствие. Французский монах Андре Теве, который оказался на Земле Святого Креста почти одновременно с Гансом Штаденом, объяснял каннибализм индейцев несколько иначе: «Самая большая месть, которую применяют дикари в отношении своих врагов и которая является более, чем зверской, — людоедство»^{19}. Ганс Штаден подчеркивал: «Они делают это не от голода». Он добавлял интересную деталь: «…Когда они сражаются во время войны, один кричит другому: „Пусть перейдут на тебя, мой обед, все несчастья!.. Я здесь, чтобы отомстить за смерть моих друзей!“»^{20} Каннибализм носил прежде всего и главным образом культовый характер. Это было как бы выражением крайнего презрения к плененному врагу, символическое попрание всех его соплеменников.

Теве, резко осуждавший каннибализм, не мог не заметить и иной стороны поведения индейцев: «Насколько этот народ жесток по отношению к своим врагам, настолько же он бывает признателен и благодарен за проявленное к нему добро и доставленные ему радости». И в другом месте: «Жители этой страны довольно кротки, и им доставляет удовольствие видеть чужеземцев, угождать им и быть с ними в хороших отношениях…»^{21}. Теве отмечал также честность индейцев, их верность слову, бескорыстие, гостеприимство.

Деревня индейцев тупи, или тупинамбос (из книги Штадена)

Место обитания и степень развития обусловливали быт и верования бразильских индейцев. Оценка их «положительных» и «отрицательных» качеств зависела от объема знаний наблюдателя, его собственных понятий о добре и зле, которые часто не соответствовали представлениям самих индейцев^{22}.

Европейские путешественники тех далеких времен, закладывая первые камни фундамента здания будущей науки этнографии, многого просто не могли понять. Подчас отдаленное сходство они воспринимали как тождество. Вождей или старейшин, как правило, называли «королями», а их дочерей — «принцессами». Индейским мифам давали привычное объяснение, обусловленное христианским учением, и т. д. и т. п.

Все это наложило определенный отпечаток на отношение европейцев к аборигенам, послужило почвой для всякого рода фантастических вымыслов^{23}. Легенда о «пожирателях людей» наряду с «христианским» высокомерием и ненавистью к «язычникам» стоила много крови как индейцам, так и тем, кто пришел на их землю с заведомым против них предубеждением. Но жила и другая легенда, основанная на тех чертах в поведении аборигенов, которые порождались общинным строем и которые так высоко оценивал Андре Теве. То была легенда о «золотом веке». Индейцы якобы наслаждались невинными радостями на лоне доброжелательной природы, свободные от всяких неприятных обязанностей.

Современник Теве, знаменитый французский поэт Пьер де Ронсар обращался к обосновавшемуся в Бразилии французскому конкистадору Вильганьону:

Насколько преувеличены были страхи, внушаемые по отношению к индейцам Америго Виспуччи, настолько же суждения Ронсара были идиллическими, а форма их выражения — дидактической. И Виспуччи и Ронсар мало знали об индейцах, а преследуемые ими цели к индейцам вообще почти никакого отношения не имели. Виспуччи эпатировал европейцев, возбуждая интерес к собственной персоне. Ронсар стремился к очищению нравов своих соотечественников. Поэтому вместо суровой, полной лишений, вечного страха перед врагами и силами природы жизни людей, еще не отделавшихся от жестокого обычая есть себе подобных, он видел иллюзорную жизнь в «золотом веке». Ганс Штаден и Андре Теве были более точны, но и их суждения не лишены предрассудков.

Наиболее беспристрастно и верно оценил жизнь индейцев Бразилии тот из современников описываемых событий, чья мысль шла впереди воззрений его века. Это был Мишель Монтень, автор бессмертных «Опытов»^{25}. Он защищал идеи, подобные тем, которые отстаивал в приведенном выше отрывке Ронсар, но не заблуждался в отношении «золотого века». В одном из своих эссе он писал: «Итак, я нахожу… что в этих народах, согласно тому, что мне рассказывали о них, нет ничего варварского и дикого, если только не считать варварством то, что нам не привычно. Ведь говоря по правде, у нас, по-видимому, нет другого материала истинного и разумного, как служащие нам примерами и образцами мнения и обычаи нашей страны. Тут всегда и самая совершенная религия, и самый совершенный государственный строй, и самые совершенные и цивилизованные обычаи. Они дики в том смысле, в каком дики растущие на свободе, естественным образом, плоды… Эти народы мне кажутся варварскими только в том смысле, что их разум еще мало возделан и они еще очень близки к первобытной непосредственности и простоте».

Сражение двух племен (из книги Теве)

Монтень не обошел вопрос о каннибализме. Само цитируемое рассуждение носит название: «О каннибалах». Рассказав о том, как индейцы, захватив пленного, убивают его, Монтень продолжал: «Сделав это, они жарят его и все вместе съедают, послав кусочки мяса тем из друзей, которые почему-либо не могли явиться. Они делают это, вопреки мнению некоторых, не ради своего насыщения, как делали, например, в древности скифы, но чтобы осуществить высшую степень мести. И что действительно так, доказывается следующим: увидев, что португальцы, вступившие в союз с их врагами, казнят попавших к ним в плен их сородичей по-иному, а именно зарывая их до пояса в землю и осыпая открытую часть тела стрелами, а затем вешая, они решили, что эти люди, явившиеся к ним из другого мира, распространившие среди их соседей знакомство со многими доселе неведомыми пороками и более изощренные в злодеяниях, чем они, не без основания, должно быть, применяют такой вид мести, который, очевидно, мучительнее принятого у них, — и вот, они начали отказываться от своего старого способа и переходить к новому. Меня огорчает не то, что мы замечаем весь ужас и варварство подобного рода действий, а то, что, должным образом оценивая прегрешения этих людей, до такой степени слепы к своим. Я нахожу, что гораздо большее варварство пожирать человека заживо, чем пожирать его мертвым, большее варварство раздирать на части пытками и истязаниями тело, еще полное живых ощущений, поджаривать его на медленном огне, выбрасывать на растерзание собакам и свиньям (и мы не только читали об этих ужасах, но и совсем недавно были очевидцами их, когда это проделывали не с закосневшими в старинной ненависти врагами, но с соседями, со своими согражданами и, что хуже всего, прикрываясь благочестием и религией)^{26}, чем изжарить человека и съесть его после того, как он умер…

Итак, мы можем, конечно, называть жителей Нового Света варварами, если судить с точки зрения требований разума, но не на основании сравнения с нами самими, ибо во всякого рода варварстве мы оставили их далеко позади себя»^{27}.

На бразильской земле столкнулись две цивилизации: одна крайне примитивная, а другая, хотя и достаточно высокая, но алчная и фанатичная, обе по-своему жестокие, но одна почти беззащитная, а другая оснащенная многовековым опытом ведения больших войн и порабощения народов. Люди страны, открытой Кабралом, жили не в раю, не в «золотом веке», но они имели свои обычаи и культуру, чувствовали себя свободными. Став Землей Святого Креста, их страна шагнула в новую эпоху: из «каменного века» в «век железный».

Кто были первые более или менее постоянные европейские поселенцы на новой земле?

«Я думаю, Сир, — писал королю Перу Ваш де Каминья, — что двое юнг также останутся здесь вместе с ссыльными, которых мы оставляем в этой стране. Эти юнги сбежали ночью в ялике на берег и еще не вернулись». С этого началось. Так продолжалось долго: ссыльные, дезертиры^{28} Принудительным выселением в Бразилию нередко заменялась казнь за преступления, совершенные на родине. Второй тоненькой струйкой, питавшей приток первых поселенцев, были случайные опоздания и кораблекрушения, но главным образом — бегство от тяжелой морской и солдатской жизни, от наказаний и от чьей-либо мести.

Случайный характер первых посещений страны путешественниками из Старого Света, а также специфический контингент ее первых европейских поселенцев обусловили те отношения, которые сложились между ними и аборигенами.

Люди Кабрала установили с индейцами самые добрые отношения. Непродолжительность встречи, а отсюда отсутствие взаимной зависимости во многом ограничили возможность какого-либо конфликта, сведя ее по существу к непредвиденному случаю. Кроме того, ни индейцы, ни португальцы ничего не знали друг о друге. Доверчивые индейцы, питавшие ненависть и подозрительность только к своим врагам, не нашли и не искали повода для агрессивных действий. Неизвестность, отсутствие намерения закрепиться в открытой стране, лишенной зримого золота и других драгоценностей, мысль использовать ее только в качестве промежуточной базы на пути в Индию обусловили миролюбие португальцев. В Индии, куда их влекли интересы наживы, где они хотели установить свое господство, португальцы вели себя иначе. В Калькутте они сожгли все стоявшие в бухте корабли и две недели бомбардировали город, когда кто-то покусился на один из их складов. В Бразилии они лишь символически завладели страной. Индейцы этого не могли понять. Встреча была счастливой.

Америго Виспуччи утверждал, что индейцы во время его первого путешествия к Земле Святого Креста напали однажды на его людей без всякого повода. Так могло быть. Однако, по свидетельству того же Виспуччи, он и его спутники посетили несколько деревень людоедов без всякого для себя вреда. «Мы заключили мир со всеми соседними туземцами», — писал он, сообщая о своем втором плавании в Бразилию^{29}. Это не было случайностью или прихотью путешественников. На этот раз они оказались перед необходимостью задержаться в новой стране. Немногочисленному экипажу единственного корабля, хотел он того или не хотел, пришлось искать мира, если он не намеревался обречь себя на истребление, так как прибрежные племена страны были многочисленны и главным качеством мужчины у них считалась воинская доблесть. Индейцы могли помочь отремонтировать судно и построить блокгауз, повалить и погрузить на корабль огромные стволы бразильского дерева, достигавшие 15-метровой высоты. Они делали это из любопытства или чувства дружбы — безделушки, ткани или топоры служили скорее подарками, чем оплатой труда.

В таком же положении, как Америго и его спутники, оказывались команды других судов, которые позже стали прибывать на Землю Святого Креста со специальной целью добычи пау-бразил. Они также старались не портить отношений с индейцами. Иначе дальнее опасное путешествие грозило не только разорением, но и гибелью.

О том, как добывалась браза с помощью индейцев, Теве писал: «Корабли останавливаются довольно далеко от места порубки, в четырех-пяти лье[5]; вся выгода, которую имеют эти несчастные от тяжелой работы, состоит из нескольких дрянных рубашек или пары дешевых предметов… На рисунке вы можете видеть деревья и людей, которые их валят и разрубают, а потом с огромным трудом доставляют на корабли; их плечи все в ссадинах и царапинах от коры и огромной тяжести деревьев; при этом они совершенно нагие и носят эти тяжести на большое расстояние. И тем не менее они чрезвычайно счастливы, как бы трудно им ни приходилось работать, оказать услугу христианам, которых они любят и уважают, поскольку считают их своими хорошими друзьями из-за того, что христиане научили их рубить деревья топором и снабдили ими, а также научили одеваться и тысяче других вещей, которые составляют удобства жизни»^{30}.

Не обходилось и без принуждения. Авантюристы и преступники, в немалой части составлявшие команды судов, не были склонны к дипломатии и стремились взять нужный им груз, не тратясь даже на безделушки для «каких-то язычников». Это, а также порой враждебное отношение отдельных племен к чужеземцам, чаще всего вызванное ранее совершенной ими несправедливостью, порождало конфликты. Иногда они превращались в устоявшуюся вражду, питаемую местью. Однако главным и постоянным источником вражды становились все учащавшиеся попытки европейцев превратить индейцев в своих рабов. Экономическим стимулом служила более или менее регулярная торговля бразой. Ее добытчики искали только выгоды. Их уже не устраивала случайная помощь индейцев, растущая заинтересованность последних в европейских товарах. Имелись и другие стимулы: соблазнительность перенесения в Бразилию укоренившейся практики порабощения африканских негров; рост сил европейцев, вызванный увеличением числа приходящих за бразой судов, освобождавший от прежней осторожности. Имелся санкционирующий порабощение моральный стимул: индейцы были «язычниками», церковь сомневалась, считать ли их людьми или созданиями «без души», в отношении которых христиане освобождались ото всех сдерживающих заповедей и которые не могли быть не чем иным, как рабами христиан.

Добыча пау-бразил (из книги Теве)

Индейцы, не знавшие до тех пор принудительного труда, оказывали сопротивление. Продолжим отрывок из книги Андре Теве «Космография мира»: «Жители этой страны довольно кротки, и им доставляет удовольствие видеть чужеземцев, угождать им и быть с ними в хороших отношениях, если те не стремятся тиранить их: в таком случае они учиняют бойню, какую, я уже говорил об этом, они произвели над теми, кто притеснял и мучил их сверх меры, заставляя работать как грубых животных».

Когда Ганс Штаден прибыл на Землю Святого Креста, он в первый же день узнал, что именно там, где пристал его корабль, «местные дикари восстали против португальцев, чего не случалось прежде, — по вине португальцев»^{31}.

Стремясь увеличить число рабов, португальцы заключали союзы с одними племенами, чтобы, действуя вместе с ними, захватывать пленных из других племен. Это подогревало прежнюю вражду между племенами и постоянную ненависть части их к чужеземцам. В довершение всего португальцы и их европейские конкуренты на Земле Святого Креста использовали индейцев как своих военных союзников в борьбе между собой. Эта борьба началась вскоре после открытия новой страны.

Португальцам удалось уладить возникший спор с испанцами. Тордесильясский договор установил сухопутную границу испанских и португальских владений в Америке по «папскому меридиану». К счастью для Португалии, он оставлял за нею ту часть материка, куда отнесло корабли Кабрала. Вдоль морского побережья — от высшей до низшей точки — прошли португальские экспедиции Америго Виспуччи. Были, таким образом, и благословение папы, и право первооткрытия, и терпимость испанцев, увлеченных европейскими делами и завоеванием других земель Америки. Но не находилось времени и особого желания заниматься новым владением, где не имелось ничего особенно привлекательного. Все внимание уделялось упрочению своего положения в Индии. Мануэл I не счел открытие Земли Святого Креста достаточным поводом даже для того, чтобы продолжить ее названием список своих титулов, как он сделал это в отношении Гвинеи. Королевскую монополию на добычу пау-бразил уже в 1502 г. передали в аренду некоему Фернанду де Норонья^{32}. Иначе говоря, сношения Португалии с открытой страной ограничивались посещением ее небольшим числом судов, добывавших бразу^{33}, редкими наездами морских патрулей, отправкой туда преступников, созданием немногочисленных маленьких факторий для заготовки бразы и торговли с индейцами. Только в 1516 г. Мануэл I повелел управляющему и должностным лицам Индийской конторы (она вела дела с заморскими землями) «выдать топоры, мотыги и всякие другие орудия лицам, отправляющимся на поселение в Бразилию». Другим указом, изданным позднее, он предписал этим же чиновникам «подыскать опытного человека, который мог бы отправиться в Бразилию, чтобы положить начало сахароварению, и предоставить ему средства на связанные с этим расходы, а также медь, железо и другие нужные для этого материалы»^{34}.

В 1521 г. закончилось царствование Мануэла I, прозванного Счастливым. Король одного из самых маленьких государств Европы умер владыкой огромной заморской империи, размеров и богатств которой он по-настоящему не знал и на которую никто при нем серьезно не покушался. Жоау III (1521–1557) вынужден был отказаться от счастливой беспечности своего предшественника. То, что вначале казалось случайностью, потом малозначительными эпизодами, стало превращаться в опасность. Она шла со стороны французов.

Франция не признала Тордесильясского договора. Французские купцы и авантюристы проложили путь к Земле Святого Креста. Первое достоверное известие о посещении ими Бразилии относится к 1504 г.

За полгода до указанной даты из небольшого портового городка Нормандии Онфлера вышел корабль «Эспуар» («Надежда») под командованием Польмье де Гонневиля. Как и Кабрала, его отнесло на запад от избранного пути. После тяжелого плавания, во время которого семь человек погибли от цинги, «Эспуар» 5 января 1504 г. подошла к берегу Земли Святого Креста. Здесь отремонтировали корабль, завязали добрые отношения с индейцами, заготовили продукты и питьевую воду, погрузили бразу. 3 августа отплыли на родину. Однако неудачи, преследовавшие французов на пути в новую страну, сопутствовали им и теперь. Лихорадка унесла часть экипажа вскоре после отплытия. При попытке вернуться назад они наткнулись на враждебно настроенных индейцев, потеряли несколько человек убитыми и ранеными. Едва нашли место, где удалось пристать и починить корабль. В довершение всех бед, уже в Европе, у острова Джерси, «Эспуар» захватили английские корсары. Позже Гонневиль и оставшиеся в живых члены его команды каким-то образом добрались до Франции. С ними был юноша-индеец, «принц» из племени, с которым подружились французы на Земле Святого Креста. Звали его Эссомерик. Гонневиль дал ему образование и не погнушался выдать за него замуж свою племянницу. Перед смертью Гонневиль завещал ему часть состояния. Он получил также герб и имя Гонневилей.

О посещении Земли Святого Креста другими французскими кораблями известно мало. Установлено, что большинство из них выходило из Онфлера и Дьеппа; что наиболее предприимчивыми оказались капитаны и судовладельцы: Жан Парментье, Жан Анго и Жан Дени; что португальцы безжалостно расправлялись с попавшими в их руки французскими моряками; что лоцманами у французов нередко служили сами португальцы. С именем одного из них — Диогу Алвариш Корреа — связана старейшая бразильская легенда.

…По небу неслись черные тучи. Их то и дело пронизывали вспышки молний. Гигантские волны гнали корабль к берегу. Спасения не было. Моряки привязывали себя к обломкам мачт, судорожно хватались за все, что могло держаться на воде. Напрасно. Огромный вал легко поднял судно и обрушил на прибрежные скалы.

Спасся только один. Оглушенного, его вынесло на песчаную отмель. В сведенной руке он держал ружье. Порох, хорошо закрытый в висевшей на ремне пороховнице, не промок. Встреченные индейцы приютили его. Своему ружью Диогу Алвариш Корреа был обязан новым именем. Индейцы называли его: «Карамуру». Это означало: «Человек, изрыгающий пламя». Суеверное уважение к пришельцу из-за океана, владевшему огненной смертью, сделало его вождем племени. Он женился на «принцессе» Парагуасу.

Однажды в Бухте Всех Святых бросил якорь французский корабль Жана Дюплесси. Карамуру поспешил туда. Капитан, вняв горячей мольбе, согласился отвезти португальца в Старый Свет.

Корабль поднял паруса. Полоса воды, отделявшая его от берега, все расширялась. Волны набегали на ноги Парагуасу, пена брызгала ей в лицо. Что-то кричали соплеменники. Она ничего не замечала. «Большая крылатая лодка» уносила ее любимого мужа. Парагуасу бросилась в волны. Позади шипел и грохотал прибой. Впереди находился уже недосягаемо далекий Карамуру. Сил больше не было…

Тронутый самоотверженностью индианки, Дюплесси положил корабль в дрейф и приказал спустить шлюпку. Парагуасу подняли на палубу. Благополучно прибыли во Францию. Здесь король и королева обласкали бразильского робинзона и его прекрасную супругу, обворожившую двор. При обряде христианского бракосочетания Карамуру и Парагуасу царственные особы соблаговолили быть их посажеными родителями.

Карамуру и Парагуасу

Легенда имеет несколько вариантов. Долгое время она служила сюжетом для произведений многих бразильских писателей и поэтов. Всемирно известна эпическая поэма «Карамуру» (1781), принадлежащая перу Санта Риты Дурау (1717–1784). Среди прочих вариантов сюжета легенды существует и такой. Королевская чета поручила Карамуру основать на Земле Святого Креста французскую колонию. Он попытался выполнить поручение, но попал в плен к португальцам. Они не убили его за предательство только потому, что он без сопротивления сдал своим соотечественникам вверенные ему французские корабли. Карамуру вернулся в Бразилию, где стал посредником в делах между первыми португальскими поселенцами и индейцами.

Весьма вероятно, что ни романтическая, ни лирическая, ни политическая части легенды не основываются на достоверных фактах. Но навеяны они вполне реальными событиями: кораблекрушения у берегов Земли Святого Креста случались часто; европейцы, заброшенные в далекую страну, брали себе в жены индианок; португальско-французское соперничество стремительно нарастало; Диогу Алвариш Корреа действительно жил среди бразильских индейцев и помогал португальским поселенцам. Словом, бразильская легенда о Карамуру сродни всем прочим народным легендам, где вымысел и правда сливаются, чтобы стать символами истории народа.

Теперь вернемся к вопросу о французско-португальском соперничестве. Французские «джентльмены удачи» перехватывали корабли, идущие в Индию и к Земле Святого Креста. Жалобы Мануэла I французскому королю Людовику XII не оказывали воздействия. Французский корсар Мандрагон терроризировал португальскую морскую торговлю в Атлантическом океане. Против него пришлось направить португальский флот под командованием Дуарти Пашеку Перейры. 18 января 1509 г. он настиг корабли Мандрагона. Страсти еще не были слишком накалены. Плененного Мандрагона позже отпустили из Лиссабона. Он поклялся никогда больше не нападать на португальские суда.

Однако во Франции не один Мандрагон промышлял грабежом в заморских владениях Португалии. В Париже к этому роду занятий относились весьма снисходительно и негласно поощряли его. Жоау III пытался пресечь это, используя дипломатические каналы. Он взывал к «святости» папских предписаний, ссылался на Тордесильясский договор. Французский двор отзывался полным пониманием, но все продолжалось по-старому. Король Франции, Франциск I, заявил однажды: «Мне было бы весьма интересно взглянуть на тот пункт завещания нашего прародителя Адама, в силу которого мне и моим подданным запрещены плавания к берегам Нового Света. Если запрещение действительно существует, я готов подчиниться ему»^{35}.

В Лиссабоне не оценили иронии. Португальский флот получил приказ уничтожать все французские суда, следующие к Земле Святого Креста. В Атлантике стало как будто спокойнее. Но до португальского двора дошли сведения о подготовке во Франции санкционируемой правительством специальной экспедиции в Бразилию во главе со знаменитым флорентийским моряком Джиованни Веррацани и его братом Джироламо, состоявшими на французской службе. Из Лиссабона в Париж приехал посол Феррейра да Сильвейра с заданием предотвратить выход экспедиции. 25 апреля 1523 г. он уведомил своего короля о том, что «добился наложения запрета на путешествие флорентийца»^{36}.

Веррацани уплыли во Флориду и вернулись оттуда только в 1524 г. В 1525 г. Франциск I потерпел поражение в войне с Испанией и попал в плен. На некоторое время были сорваны попытки французского правительства оказывать более или менее явное покровительство своим искателям приключений и купцам, отправлявшимся к Земле Святого Креста. Против этих попыток энергично действовал влиятельный во французской столице португалец Диогу де Гувейа, настоятель Коллегии Св. Барбары в Париже и преподаватель университета в Бордо. Одновременно он являлся доверенным лицом, советчиком и агентом португальского короля. Воспользовавшись пленением Франциска I, Диогу де Гувейа пытался даже переманить братьев Веррацани на португальскую службу. Это ему не удалось. И пока он интриговал в Париже, портовая книга Гавра в мае 1525 г. пополнилась записью, которая осталась ему неизвестной, «о маленьком корабле, отправляющемся в Бразилию» и снаряженном на средства вице-адмирала французского флота Ле Руа де Шийю^{37}. Однако Диогу де Гувейа точно установил, что французский судовладелец Анго и Веррацани создали ¡в 1526 г. торговую компанию для добычи бразильского дерева. Вскоре Жоау III принял курьера, известившего его об этом предприятии.

В том же 1526 г. к Земле Святого Креста вышла эскадра из шести кораблей. Ею командовал Кристован Жаскез — испанец, состоявший на португальской службе. В конце года эскадра подошла к острову Итамарака. Здесь находилось крохотное поселение, основанное еще первыми путешественниками в новую страну. Поселение было расширено и укреплено. Оно стало зародышем будущего города Пернамбуку (Ресифи). Следуя вдоль берега, Кристован Жаскез достиг Бухты Всех Святых (Баия). Там, словно у себя дома, беспечно стояли три французских корабля. Их многочисленные экипажи построили факторию, заготовляли провизию, рубили и грузили бразу. Не дав им опомниться, Жаскез ворвался в бухту, бомбардировал корабли, зажег их и потопил. Небольшая часть французов бежала в леса. В руки португальцев попало около 300 пленных, многих из них казнили. Следуя далее на юг, Жаскез разрушил все попавшиеся на пути французские фактории, пустил на дно все встретившиеся и не сумевшие бежать французские корабли, мстил индейцам — союзникам французов. Он преподал жестокий урок нарушителям прав португальского короля на Землю Святого Креста. Но урок не принес ожидаемых результатов. Французы продолжали плавать за бразой. Бретонцы даже получили от короля официальное разрешение торговать в португальских заморских владениях.

18 сентября 1527 г. Диогу де Гувейа сообщил в Лиссабон, что во Францию только что вернулись братья Веррацани. Два корабля их эскадры, писал он, 1«достигли берегов Бразилии и там один из кораблей был нагружен товарами». Через три месяца, 14 декабря, в Лиссабон пришла новая депеша из Парижа, на этот раз от посла Жоау Сильвейры: «Капитан Джиованни уехал отсюда… Адмирал приказал передать ему пять кораблей для похода к великой реке у берегов Бразилии… Река, о которой идет речь была открыта, как я полагаю, Кристованом Жаскезом»^{38}.

Корабли, упоминаемые послом, вышли с запозданием, Джиовани на Земле Святого Креста встретил свою смерть. Но французы все-таки вновь посетили ее и вновь вывезли оттуда бразильское дерево. В 1529 г. неугомонный Джироламо, которого не остановила смерть брата, опять отплыл к Земле Святого Креста. Французские города Онфлер, Дьепп, Руан и Гавр специализировались на организации экспедиций в американское владение португальского короля, на сбыте пау-бразил.

Для португальцев опасность со стороны французов постепенно возрастала еще и потому, что последние все чаще заключали военные союзы с индейцами. Они использовали их вражду к португальцам, возникшую от жестокости и притеснений, которые совершали по отношению к аборигенам незваные пришельцы, считавшие себя хозяевами страны. Французы старались войти в доверие к индейцам, не скупились на подкуп. Вот что рассказывал обо всем этом Ганс Штаден, излагая в своей книге разговор с одним из вождей племени тупинамбос; «Они хорошо знали, что французы были такими же врагами португальцев, как они сами, ибо французы ежегодно прибывали на своих кораблях и привозили им: ножи, топоры, зеркала, гребни, ножницы, а они в обмен давали пау-бразил, хлопок и другие товары, как, например, перья и перец. Поэтому французы были их добрыми друзьями, тогда как португальцы не делали того же. Португальцы прибыли в эту страну раньше и завязали дружбу с их, тупи-намбос, врагами — там, где португальцы сейчас живут. Португальцы вначале тоже приходили с предложением торговли; и тупинамбос с самыми лучшими намерениями поднимались на корабли, как делают они сейчас при прибытии французов. Но когда португальцев на кораблях стало больше, они начали захватывать индейцев тупинамбос, связывать и передавать их врагам, которые их убивали и съедали; некоторые же из здешних индейцев погибли от огнестрельного оружия португальцев и от многих других злодеяний, которые совершали над ними португальцы; часто последние приходили с врагами здешних индейцев, чтобы захватывать их в плен»^{39}.

Упоминавшемуся Кристовану Жаскезу пришлось воевать не только с французами, но и с союзными им индейскими племенами. После того как португальский двор отказался возместить купцам Бретании убытки, понесенные ими от экспедиции Жаскеза, правительство Франциска I стало, почти совершенно не маскируясь, подстрекать своих морских разбойников к нападению на португальские торговые корабли.

Отношения между Португалией и Францией осложнялись и грозили вылиться в серьезный конфликт. Французы требовали возмещения в 400 тыс. крусадос. От лица Жоау III Диогу де Гувейа ответил французскому посреднику: «Вы хотите получить деньги? Король, ваш господин, должен королю Португалии и португальцам сумму значительно большую, чем 400 тыс. крусадос, которой они лишались, будучи ограбленными»^{40}.

В конце 1529 г. французский корабль «Мария», вынужденный из-за бури зайти в Лиссабон, был конфискован. На нем обнаружили контрабандные товары португальского происхождения. Экипаж осудили за пиратство, что означало смертную казнь. Жоау III помиловал моряков, надеясь на взаимность французского двора. Но Франциск I, под давлением судовладельцев и командующего морскими силами адмирала Шабо, 17 июля 1530 г. дал официальное разрешение французским корсарам захватывать грузы португальских купеческих кораблей. С большим трудом — при вмешательстве Карла V Габсбурга, короля Испании и одновременно императора Священной Римской империи, а также с помощью взятки адмиралу Шабо — Жоау III удалось добиться отмены упомянутого разрешения (11 июля 1531 г.).

Пока шли переговоры, в Марселе на средства и по инициативе барона Сан-Бланкар, командующего галерным флотом Средиземного моря, снаряжался корабль «Пелерин» («Паломница»). В декабре 1530 г. под командованием капитана Жана Дюперо «Пелерин» вышла в море. Экипаж корабля состоял из 120 человек и нес на себе 18 десантных лодок. Курс: Земля Святого Креста. Достигнув цели, французы напали на Пернамбуку (февраль – март) и после жестокого боя сумели обосноваться там. Через некоторое время «Пелерин», груженная бразильскими товарами, отплыла во Францию. Часть экипажа осталась в отстроенном форте.

Святой Крест, чье имя носила земля, открытая Кабралом, не принес ей спокойствия. Она сделалась яблоком раздора между поклонявшимися этому кресту французами и португальцами, ареной сражений между европейцами и аборигенами. По мере того как Земля Святого Креста все больше превращалась в Бразилию (ее особенно упорно называли так французы), все больше возрастала угроза для Португалии потерять ее.