13

Я медленно убрала колено, прерывая физический контакт. Аугусто не возразил. Он просто рухнул на бок, на мягкий ковер, грудь все еще вздымалась и опускалась неровно, пустой взгляд был устремлен в потолок.

Мужчина, который контролировал каждый удар сердца в этом доме, был обращен в руины. И именно я разрушила основы его власти.

Я поднялась, прохладный воздух спальни наконец коснулся моей обнаженной, влажной кожи. Я направилась прямиком к гардеробной.

Больше не было места для колебаний. Адреналин от сексуальной власти быстро уступил место холодной, смертоносной ясности.

Я схватила темные джинсы и черный свитер с высоким воротом с идеально выстроенных вешалок. Надела одежду наспех, плотная ткань окутала меня, как броня.

Когда вернулась в спальню, Аугусто уже поднялся.

Его поведение неуловимо изменилось, широкие плечи ссутулились. Он не попытался ни обнять меня, ни удержать — и, что важнее всего, не смог выдержать моего взгляда.

Молча он направился к двери, замер на пороге и ждал меня, словно осужденный, ожидающий палача, который укажет путь к виселице.

— Пойдем, — приказала я ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом.

Мы вышли в застекленный коридор. Теперь дом выглядел иначе. Огромные панорамные окна больше не показывали лес как внешнюю угрозу, а лишь очерчивали границы моей собственной территории.

Аугусто шел на шаг позади меня, его прерывистое дыхание звучало, как тиканье бомбы с часовым механизмом.

Мы вошли в его кабинет. В воздухе все еще витали запахи кожи, пролитого виски и секса — грубое напоминание о прошлой ночи, когда я начала свою игру.

Аугусто направился к стене, обшитой темным палисандром, за своим массивным столом. Механическим, покорным жестом он надавил на одну из планок.

Та поддалась с легким щелчком и сдвинулась в сторону, открывая встроенный в стену стальной сейф. Экран цифрового замка излучал слабое голубоватое свечение в полумраке кабинета.

Он замер, рука повисла над клавиатурой. Закрыл глаза и прижался лбом к ледяному металлу сейфа.

— Катарина… — его голос был лишь надломленным шепотом, последней мольбой. — Я провожу дни, пытаясь стереть то, что скрыто там, внизу. Я возвел эту крепость, чтобы нам больше никогда не пришлось оглядываться назад. Если я открою его… иллюзия исчезнет навсегда. Мы больше никогда не обретем покой.

Я остановилась прямо за его спиной, достаточно близко, чтобы ощутить тепло, исходящее от его тела.

— Иллюзия умерла на асфальте той автострады, Аугусто. Вводи код.

Он испустил дрожащий вздох, смиряясь с отсутствием пути назад. Его большие, мозолистые пальцы медленно набрали шесть цифр на клавиатуре.

Бип. Бип. Бип. Бип. Бип. Бип. Звук этой комбинации пробежал по моему позвоночнику необъяснимой дрожью.

Это была дата моего рождения. Безопасность самых мрачных и кровавых тайн этого мужчины полностью зависела от меня.

Тяжелая бронированная дверь открылась с легким скрипом петель. Внутри, под светом желтоватой светодиодной лампы, не было ни пачек банкнот, ни золотых слитков, ни фальшивых паспортов.

Там лежала лишь черная кожаная сумка, поверх которой покоился старинный ключ, тяжелый и чугунный.

Ключ выглядел средневековым: грубый, с краями, тронутыми ржавчиной. Он резко контрастировал с нашим ультрасовременным домом, напичканным биометрическими системами и цифровыми кодами.

Это был ключ от Красной двери.

Аугусто взял железный ключ и повернулся ко мне, но не протянул его сразу. Он держал ключ на раскрытой ладони, его темные глаза впились в мои, словно он предлагал чашу с ядом.

Я протянула руку и взяла ключ. Железо было невероятно холодным, а его вес был достаточен, чтобы превратить его в оружие.

— Покажи дорогу, — сказала я, сжимая металл в пальцах.

Мы спустились по лестнице на первый этаж в гробовом молчании. Каждый шаг по стеклянным ступеням, казалось, отдавался эхом во всем доме, возвещая о конце наших тайн. Я шла впереди, сжимая ключ с такой силой, что его зубцы оставляли болезненные следы на моей ладони.

Мы пересекли идеально убранную столовую, безупречную мраморную кухню и направились в узкий коридор позади кухни.

Освещение здесь было скудным, намеренно тусклым. В самом конце Красная дверь возвышалась, словно предупреждение о жестокой опасности. Дерево, окрашенное в этот кровавый оттенок, словно поглощало остатки света в комнате.

Я остановилась перед ней. Латунная ручка была тусклой, состаренной временем, а замок напоминал темную глотку, готовую поглотить меня заживо.

— Там внизу никого нет, — прошептал Аугусто, его дыхание коснулось моего плеча.

Он был так близко, что я ощущала напряжение, исходящее от всего его существа.

— Это не то, что ты себе представляла сначала. Я не мучитель, Катарина.

— Знаю, — ответила я, едва переводя дыхание, не отрывая взгляда от грубого дерева. — Я уже поняла, что комната с хирургическими инструментами на верхнем этаже была моей скотобойней.

— То, что скрывается здесь, внизу, — совсем иного рода.

Я вставила железный ключ в замок. Он вошел с трудом: скрежет металла о металл требовал усилия, и мне пришлось надавить.

Двумя руками я повернула ключ.

Клац. Звук отпирающегося механизма прозвучал мощно, тяжело и бесповоротно. Самый простой и примитивный замок во всем доме скрывал величайшее чудовище, которое мы прятали друг от друга.

Я толкнула дверь. Петли заскрипели протяжным, пронзительным стоном. Здесь не было ни датчиков движения, ни автоматического освещения. Бетонная лестница без перил спиралью уходила вниз, в непроглядную тьму, — вглубь недр дома.

Резкий запах мгновенно окутал меня. Это были не те медные ароматы гнилой плоти, хлорки или засохшей крови, которых я опасалась.

Пахло сухой плесенью, старыми бумагами, пылью и типографской краской. Запахом забытых архивов.

Я ощупала влажную шершавую стену рядом с дверью, пока не нащупала пластиковый выключатель.

Нажала на него.

Три промышленные неоновые лампы на потолке подвала судорожно заморгали, прежде чем загореться с ровным, пронзительным гулом. Они залили пространство белым, резким, клиническим светом, не оставив тени ни в одном углу.

Медленно я начала спускаться по бетонным ступеням, каждый шаг эхом отдавался в бездонном молчании.

Аугусто последовал за мной, захлопнув за нами Красную дверь. Глухой стук дерева о косяк окончательно отделил нас от роскошного дома наверху. Здесь, под землей, вся роскошь испарялась, уступая место правде.

Я достигла подножия лестницы, и на целую секунду сердце замерло.

Я ожидала увидеть сочащуюся влагой темницу. Мрачную камеру с цепями, замурованными в стены. Но подвал оказался огромным, почти таким же просторным, как гостиная наверху.

И он был увешан от пола до потолка неопровержимыми доказательствами моей психопатии.

Ни один участок стены не остался пустым. Голый бетон скрывался под гигантскими пробковыми щитами и магнитными белыми досками. Каждый квадратный сантиметр был тщательно покрыт фотографиями, географическими картами, заламинированными газетными вырезками — все это соединялось навязчивой сетью красных нитей, связывающих лица с адресами.

В центре тяжелые металлические столы прогибались под грудами папок из крафт-бумаги, рядом стояла промышленная шредер-машина. Это было вовсе не логово какого-то дилетанта-убийцы. Это был командный центр элитной операции по сокрытию следов.

С ногами, тяжелыми словно свинец, я сделала нетвердый шаг к ближайшему пробковому щиту — тому, что стоял у самой лестницы.

Центральный снимок, увеличенный до размеров плаката, изображал мужчину лет пятидесяти в сером костюме.

Надменные черты лица. Тот самый мужчина из моих воспоминаний на автостраде.

Мой взгляд замер на заголовке газетной вырезки, пришпиленной рядом с его лицом и обведенной красным фломастером: «Прокурор республики исчез при выходе из здания суда».

Желудок резко перевернулся. Прокурор. Я убила прокурора.

Затаив дыхание, я продолжила изучать доску.

Вокруг газетной вырезки раскинулись десятки других документов: банковские выписки, подсвеченные флуоресцентным желтым маркером. Украденные фотографии прокурора, входящего в захудалые мотели в компании девушек с чересчур юным видом.

К ним добавлялись синие стикеры с четким, уверенным почерком Аугусто: «График полицейских патрулей», «Мертвые зоны камер на платных дорогах», «План уничтожения автомобиля».

Но то, что заставило меня зажать рот обеими руками, сдерживая приступ тошноты, располагалось внизу панели.

Полароидные снимки с места преступления. Темная автострада, застывшая в свете вспышки. Зернистый асфальт, испачканный огромной черной лужей. И точно в центре… фотография тела.

Лицо прокурора было неузнаваемым, жуткое нагромождение раздробленных костей, изорванной плоти и запекшейся крови. Тотальные разрушения, которые нанес его черепу мой балонный ключ.

А рядом с этим конкретным фото — стикер от Аугусто: «Угол удара чрезвычайной силы. Риск разлета ДНК в радиусе двух метров. Обязательно использовать промышленный растворитель на асфальте».

Аугусто не нужно было оправдываться. Стена кричала о правде.

Он не просто скрывал мои следы — он изучал их под клиническим углом, чтобы гарантировать мою безнаказанность.

— Зачем ты сохранил все это? — шепот сорвался с моих губ, хрупкий и испуганный. — Это же неопровержимые улики.

— Потому что, если однажды полиция решит возобновить расследование, мне нужно будет держать все переменные под рукой, чтобы состряпать новую, насквозь фальшивую ложь, — голос Аугусто прозвучал за моей спиной, глухой и пронизанный могильным спокойствием.

Он не сделал ни шагу. Остался у подножия лестницы, глубоко засунув руки в карманы, просто наблюдая за крушением моего мира.

Я оторвала расширенные глаза от доски с прокурором и пошатнулась в сторону, чувствуя, как спертый воздух подвала сдавливает легкие.

Следующая панель не выделяла какой-то один портрет — их было три.

Три разных мужчины: двое бизнесменов и пожилой мужчина, которого я узнала по местным политическим репортажам на телевидении. Вокруг них раскинулась та же навязчивая паутина связей. А в нижней части доски… полароидные снимки их тел.

Политик был изображен в чем мать родила, привязанный к металлическому стулу серебристым скотчем, с грудью, вскрытой хирургическим разрезом, идеально вертикальным и точным. Он повторял тот ложный флешбек, который породил мой разум, когда я обнаружила комнату с медицинскими инструментами наверху.

Это была не галлюцинация, вызванная страхом перед Аугусто. Это было подавленное воспоминание.

Я расчленяла его, лоскут за лоскутом, пока в нем еще теплилась жизнь.

Другой мужчина был неузнаваем, обуглен до костей и скорчен в позе эмбриона внутри расплавленного багажника роскошного седана. А на картонной папке рядом можно было прочесть: «Обвинялся в торговле людьми. Дело закрыто за отсутствием доказательств».

В конце концов мои ноги подкосились.

Я рухнула на колени на холодный бетон с глухим звуком, будучи не в силах больше выдерживать вес собственной чудовищности.

Схватила голову обеими руками, сжимая череп, зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули мириады звезд, но образы не исчезали.

Они выжигались раскаленным железом в моем мозгу, рассыпая в прах последние осколки образа беззащитной жертвы, за которую я себя принимала.

Речь шла не об одной вспышке насилия на автостраде, продиктованной самообороной. Я была серийной убийцей.

Методичной и безжалостной хищницей. А эти бетонные стены стали галереей моих зверств.

Я услышала торопливые шаги Аугусто. Он опустился на колени на бетон за моей спиной и заключил мое дрожащее тело в свои мощные объятия, прижав мою спину к своей груди.

Его трехдневная щетина царапала мое ухо, пока он сжимал меня в отчаянной хватке, изо всех сил пытаясь не дать моему рассудку разлететься на осколки.

— Ты выслеживала неприкасаемых, Катарина, — прошептал он надтреснутым голосом, умоляя меня найти во всем этом хоть какой-то смысл. — Ты изучала дела в суде и видела, как худшие стервятники выходят на свободу оправданными. Ты говорила, что сама свершишь правосудие. Я в это поверил. Убедил себя, что покрывать тебя — дело высшей справедливости.

— Я не олицетворяла справедливость! — закричала я, разрывая легкие, вырываясь из его рук, по моим щекам струились слезы чистого ужаса.

Я протянула дрожащий палец к снимку с расчлененным мужчиной на стуле.

— Посмотри, что я с ним сделала! Справедливость — это гнить в камере! А это — чистый садизм! Я кромсала людей на куски и получала от этого чудовищное удовольствие!

Последняя правда сорвалась с моих губ, словно яд. Теперь я больше не могла обманывать себя. Эйфория на автостраде, неудержимое возбуждение во время нападения, ледяное хладнокровие, когда я душила его несколько часов назад… жестокость не была отклонением.

Это была моя истинная сущность.

Аугусто еще крепче сжал объятия, сдавливая меня так, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, и мы заплакали вместе в безмолвном рыдании.

— Дело прокурора…, — продолжил Аугусто приглушенным голосом у моей кожи, — он был хищником худшей породы. И ты прикончила его, как собаку, прямо на той дороге. В тот вечер, когда ты позвонила мне, вся в крови, ты смеялась до слез. Ты поняла, что жажда крови затмила твой моральный компас. Что следующей жертвой может стать невинный. Что следующей жертвой могу стать я.

Я застыла в его объятиях, словно окаменев.

— Ты умоляла меня, стоя на коленях на асфальте восемь месяцев назад, стать твоей клеткой, — продолжил он дрожащим голосом. — И я поклялся ею стать.

Моя темница вовсе не должна была наказывать. Этот ультрасовременный дом возвели как святилище, чтобы оградить остальной мир от меня.

Аугусто разрушил собственную жизнь: стал соучастником чудовищных убийств, погубил свою душу, стирая следы моих преступлений, смирился с ежедневным унижением — с ролью презираемого надзирателя… И все это лишь ради того, чтобы не дать мне погрузиться в собственные бездны и избежать смертельной инъекции.

Я медленно повернула лицо, мои губы едва коснулись его щеки, влажной от слез.

Взгляд, которым он на меня смотрел, — покорный, опустошенный и безумно страстный, — позволил мне в полной мере осознать безумие, пожиравшее нас обоих.

Мы вовсе не были стереотипной парой похитителя и его жертвы. Мы были двумя хищниками, запертыми в одной клетке.

— Сколько, Аугусто? — прошептала я ледяным тоном, нарушая погребальную тишину подвала. — Сколько панелей в этой комнате?

Он сомкнул веки, с трудом сглотнув. Казалось, температура в подвале упала на десять градусов, прежде чем он произнес окончательный приговор.

— Семнадцать, Катарина. И я смыл кровь с каждого из них ради тебя.