Прежде чем пойти в деревню, нужно осмотреть труп оленя.

Туша лежала в двадцати шагах от крайнего забора. Я присел на корточки и положил ладонь на холодное ребро оленя.

А Коля-то всё чётко описал.

Я осмотрел рваные края раны. Ни один нормальный хищник так не рвёт. Волк режет клыками, медведь ломает и рвёт пластами, а здесь всё будто бы изжёвано. Следов вокруг туши почти не осталось — видать как нашли, так и утоптали. Идиоты.

Была в этом ещё одна странность, которая не давала мне покоя. Дикий олень в здравом уме так близко к человеческому жилью не подойдёт. Значит, тварь целенаправленно гнала его из леса. И убила прямо под носом у людей. Сухой больше не боится деревни. Он проверяет границы и пробует людей на прочность. Скоро ему надоест жрать оленину, и он переключится на тех, кто спит за этими заборами.

Только убедившись, что глазами больше ничего не взять, я закрыл глаза и активировал Нюх Маны. Навык ещё не обкатан — как пытаться разглядеть дно мутного пруда. Но кое-что уловил — на туше был остаточный след.

Потянул дальше. След двинул к дороге, потом к деревне. Он слабел с каждым метром, а у первых домов рассеялся окончательно — слишком много времени прошло. Нить оборвалась.

Но направление я уловил. Тварь ушла в деревню, а значит точно живёт среди людей. Сухой.

По спине побежали мурашки — неужели генерал? Нужно быть начеку.

Живой стоял у туши и тихо рычал. Волк чуял то же что и я, но сфокусироваться не мог. Рычал на тушу, на воздух и дорогу — даже в сторону деревни. Буквально на всё разом.

— Ладно, — сказал я волку. — Пошли-ка в Рубежное. Ты пока не умеешь определять чётко, может научишься. А пока будем искать по-старому. Глазами, ушами и головой.

Странно это всё, конечно. В любой деревне к закату бабы сидят у колодца или на лавках, а мужики курят дешёвый табак у заборов, да дети носятся. Здесь же — сплошная тишина.

Я шёл по главной улице и смотрел по сторонам. Красавчик на плече крутил головой — он тоже чувствовал напряжение. Живой чётко шёл рядом, прижимаясь к ноге — обучен.

У третьего дома от края я заметил собаку. Пёс был привязан к столбу забора верёвкой, которая врезалась в шею. Миска пустая, вода в плошке затхлая. Пёс рвался и скулил, натягивая верёвку.

Неужели хозяин бьёт? Хотя вряд ли, наверное, болен.

На площади стоял трактир — приземистый бревенчатый дом с покосившейся вывеской. Из-за двери доносился чересчур громкий и злой гул.

Я уверенно толкнул дверь и шагнул внутрь.

Меня никто не заметил.

Трактир был набит людьми. Человек сто, может больше — вся деревня. Стояли, сидели, подпирали стены и…

Орали друг на друга.

В центре зала за столом сидел староста — грузный мужик лет пятидесяти с натянутыми от крика жилами на шее. Он пытался говорить, но его перекрикивали.

— Уже четвёртая туша за неделю! — орал кто-то из задних рядов. — ЧЕТВЁРТАЯ! А ты сидишь и языком чешешь!

— Я караул ставил! — гаркнул староста. — Две ночи подряд! Никто ничего не видел!

— А может, и видели, да рассказывать не хотят! — визгнула баба в платке. — Может, знают кто это, да молчат!

— Ты на кого намекаешь⁈ — рявкнул мужик у стойки. Здоровенный, руки по локоть красные, фартук заляпанный. Сразу видно — мясник после работы. — На меня опять? Я мясо разделываю, а не оленей в лесу жру!

— А кто ж ещё? — баба не унималась. — У тебя руки вечно в крови, живёшь на отшибе, бобылем, с людьми не разговариваешь! Что мы про тебя знаем?

— Да пошла ты! — мясник стукнул кулаком по стойке. — Я тридцать лет в этой деревне живу! Тридцать! Скотину вашу резал, свадьбы ваши кормил, а теперь я у вас зверь лесной⁈

Гул усилился. Кто-то поддержал мясника, а кто-то — бабу. Староста хлопнул ладонью по столу.

— Тихо! Тихо, я сказал!

Из угла поднялся жилистый мужик с обветренным лицом.

— А чего вы на Митяя взъелись? — голос у него оказался скрипучий и раздражённый. — Лучше спросите, куда мои две козы делись! Хоп, а утром пусто — нет их! Ни крови, ни шерсти!

— Так может ты их сам и зарубил, чтобы взгляды отвести, пастух чёртов! — крикнул кто-то. — А теперь на других списываешь!

— Ах ты сволочь! — пастух шагнул к крикнувшему, и двое мужиков перехватили его за плечи.

— Отпустите! — рвался Фёдор. — Я ему сейчас!..

— Сядь! — рявкнул староста. — Фёдор, сядь на место!

Пастуха усадили. Он сидел и сопел, красный до ушей — руки тряслись.

Следующие полчаса я стоял и слушал, как деревня варилась в собственном страхе.

Каждый подозревал каждого.

Старуха у печки рассказывала, что видела ночью длинную тень за сараем — аж на четырёх ногах. Мужик из заднего ряда клялся, что слышал вой из оврага. Молодая баба с ребёнком на руках тихо плакала и говорила, что боится выпускать детей во двор.

Кто-то предложил позвать Зверолова-лекаря — пусть проверит деревню, может, нечисть уйдёт. Кто-то буркнул, что лекарь сам боится и носа из города не сунет.

Мясник сидел у стойки и молча пил. На него косились. Пастух буравил взглядом того, кто обозвал его. Баба в платке шепталась с соседкой, показывая пальцем то на мясника, то на пастуха.

А в дальнем углу за пустым столом сидела девчонка лет пятнадцати — взгляд сам упал на неё. Тощая, тёмные волосы были перехвачены тряпкой — она сидела и смотрела в стол, теребя подол застиранного платья.

Я осмотрел зал — никто к ней не подсаживался, никто не окликал. Привыкли, видимо. Девчонка-подросток одна — значит, так тут заведено. Значит, давно одна.

Староста предпринял последнюю попытку навести порядок.

— Значит так! — он встал и обвёл зал тяжёлым взглядом. — Хватит друг на друга лаять. Кто-нибудь видел хоть что-нибудь? Конкретно? Кто видел зверя?

Люди переглядывались.

— Тень за сараем не считается, Матрёна, — староста поднял палец в сторону старухи у печки. Та обиженно поджала губы.

Все замолчали.

— Вот и я про то, — староста тяжело сел обратно и потёр лицо ладонями. — Может, звероловов из города выписать? Денег скинемся?

— Каких денег? — горько спросила старуха в первом ряду. — Какие у нас деньги?

— А у Барона попросить? — подал голос молодой парень от двери. — Он же должен нас защищать?

— Барон, — хмыкнул староста. — Барону дела нет до наших оленей. У него своих забот хватает. Слышали, что в Железнограде творится?

Зал загудел снова — кто-то слышал, кто-то перевирал слухи. Разговор расползался, люди устали бояться и устали кричать.

Староста встал и заорал так, что задребезжали кружки на полках.

— ХВАТИТ! Рты закрыли! Все!

Гул утих — староста тяжело дышал и оглядывал зал.

— Мы каждый вечер тут собираемся и каждый вечер друг другу глотки рвём. А толку? Нечто как жрало оленей, так и жрёт.

Я стоял у двери и наблюдал. Красавчик прижал ушки — он не любил крик.

А собрание это растеклось — люди ругались, расходились и хлопали дверьми. Староста сидел за столом и пил. Злой мясник ушёл первым. Пастух следом, бормоча что-то под нос. Деревенские обвиняли этих двоих громче остальных, и я обратил на это внимание.

Вышел из трактира и встал в тени у стены. Деревенские расходились по домам. Никто на меня не посмотрел.

Мясник и пастух, значит? Надо разделиться.

— Карц, — тихо позвал я и выпустил лиса из ядра.

Рыжий зверь появился рядом, моментально погасив ауру — смышлёный. В темноте даже не заметить.

— Видишь того пастуха? Иди за ним. Если выйдет ночью — шуруй следом, запоминай куда, но ему не показывайся. Как проследишь — ко мне.

Карц посмотрел на меня, дёрнул ухом и бесшумно скользнул в темноту вслед за пастухом.

Я пошёл за мясником.

Митяй жил на южной окраине. Я обошёл дом и нашёл густой куст у забора, из которого просматривалось окно кухни. Живой лёг рядом. Красавчик что-то пропищал и забрался за пазуху.

Я сел и стал наблюдать.

Через окно было видно всё. Мясник сидел за столом и пил что-то из глиняной кружки. Рядом сидела жена — молчала и смотрела, как муж пьёт.

— Зверь я им, значит, — бубнил мясник, наливая вторую. — Тридцать лет мясо рублю, а теперь зверь! Вот тварина Нюрка, при всех, при всей деревне сказала, мол руки у него в крови! Да у меня всю жизнь руки в крови! Я мясник! У меня работа такая!

Жена кивала.

— Я этим людям свиней к свадьбам резал, баранов к праздникам! Нюркиного мужа кормил, когда тот ногу сломал и три месяца увальнем лежал! А теперь я у них оленей жру? Сырых? В лесу?

— Успокойся, Митяй, — тихо сказала жена.

— Да как успокоиться⁈ Завтра камнями закидают, вот увидишь!

Он выпил третью и уронил голову на руки. Жена подождала минуту, потом накрыла его плечи тряпкой и ушла в другую комнату. Через десять минут Митяй захрапел.

Я просидел до рассвета. Мясник проспал всю ночь и не шевельнулся до утра.

К этому времени вернулся Карц — скользнул из темноты и сел рядом. От лиса пришёл ответ — пастух тоже был дома, спал всю ночь, выходил только во двор и вернулся.

Я сидел у куста и смотрел, как светлеет небо. Мясник чист, пастух тоже. Деревенские обвиняют невинных просто от страха и незнания. А настоящая тварь сидит в ком-то, на кого никто даже не думает. Либо они правы и мне не повезло — ночью тварь решила не вылезать.

Немного вздремнул, оставив на посту Красавчика, но проспал недолго — меня разбудила суета. Нашли ещё одну тушу — об этом орали на всю округу. В лесу, в полукилометре от деревни. Пока я караулил мясника, а Карц — пастуха, кто-то третий вышел в лес и жрал оленя.

Кто-то, кого я пока и близко не рассматривал.

Я отправил Карца в ядро и пошёл в деревню. Времени в обрез — надо думать заново.

Живой трусил рядом, и ему тоже нужно было начинать по-другому. Я водил волка по деревне, и он рычал на всех подряд — на кузнеца, на трактирщика, да даже на бродячего кота! Слишком много раздражителей, навык просто тонул в шуме. Значит, нужно убрать шум. Проверять конкретные дома или людей. Один за другим, давая волку время обнюхать каждый порог.

У колодца увидел ту самую девочку из трактира. Она просто набирала воду — худые руки тянули ведро, верёвка аж скрипела. Я подошёл ближе и разглядел то, чего вчера в полутьме не увидел — царапины на правом предплечье. Три параллельные полоски, как от когтей. Свежие, дня два-три. Она прятала их, но я всё равно увидел. А глаза у девчушки были красные от недосыпа — затравленный взгляд человека, который давно нормально не спал.

Я сделал мысленную зарубку. Толпа всегда ищет козла отпущения среди изгоев, но настоящая зараза обычно прячется там, куда никто не хочет смотреть.

— Помочь? — спросил и кивнул на ведро.

Девчонка вздрогнула и отшатнулась. Посмотрела на меня и стиснула ведро обеими руками. Ещё бы — чужак, незнакомый мужик с волком.

— Сама справлюсь.

— Я видел тебя вчера в трактире. Ты одна сидела. Без родни.

— И что? — голос оказался колючим. — Мне нельзя в трактир?

— Просто редко вижу, чтобы девчонка одна на деревенском собрании сидела.

— Отстаньте!

Она подхватила ведро и быстро пошла прочь даже не оглядываясь. Я смотрел ей вслед. Красавчик вытянул морду вслед девчонке и тихо пискнул. Горностай почуял тревогу.

— Да уж знаю. Тяжело, видать, девке.

Зверёк умел читать людей не хуже меня.

Через час моих блужданий ко мне подошёл староста. Грузный мужик оглядел Живого и посмотрел с подозрением.

— Я тебя вчера на собрании видел. Ты кто?

— Просто Зверолов из Драконьего камня. На восток шёл, у вас не задержусь.

— Зверолов, — староста пожевал губу. — С волком Жизни.

— Ну да, с волком Жизни.

— Ты с чем-то таким дело имел? С тварями, о которых мы говорили? Которые так животин жрут? Мы хотели нанять, думали может…

— Да откуда? — я перебил. — Просто мимо иду. А что у вас творится-то?

Староста смотрел на меня и думал. Потом махнул рукой и пошёл к трактиру.

— Если чего увидишь — скажи. Нам тут любая помощь…

Он не договорил. Махнул ещё раз и ушёл.

Я провёл в деревне весь день. Ходил от дома к дому и водил Живого мимо дворов и заборов. Волк рычал на проходивших мимо мужиков, потом на бабу с помоями. Следующей жертвой стал мальчишка, который кинул в него палку. Слишком много шума.

Все навыки Живого оказались безрезультатны.

А к вечеру я вспомнил собаку.

Вчера, когда вошёл в деревню — все собаки в деревне вели себя нормально. Лаяли на меня и крутились у заборов. И только одна рвалась и скулила.

Я специально прошёл мимо того дома. Пёс по-прежнему рвался от двери. А ведь дом обычный.

В окне шевельнулась занавеска — будто кто-то выглянул и отступил.

Я остановился у забора. В соседнем дворе старик ковырял граблями — одна из рукояток треснула, и он пытался примотать её бечёвкой. Пальцы не слушались, и старик тихо матерился.

— Отец, — окликнул я. — А кто в том доме живёт?

Он поднял голову.

— Егор-охотник. Знаешь его?

— Нет. Собака у него что-то мается.

— А-а, этот, — старик махнул рукой. — Егор его привязал с месяц назад. Говорит — кидается. Раньше нормальный пёс был, за Егором хвостом ходил, а тут вдруг начал рычать и кусаться. Варька кормит, следит. Но да, жалко псину.

— Варька? — уточнил я.

— Ну да. Дочь, — старик кивнул.

— Понятно… — задумчиво ответил я.

Поблагодарил старика и отошёл в сторону.

В голове складывалось само — собака взбесилась с месяц назад. Туши начали находить тогда же. Охотник значит… А его дочка ходила с когтевыми царапинами и в таверне была одна.

Мне нужно было подтверждение, чтобы действовать наверняка.

Подвёл Живого к дому Егора. Остановился у забора, присел рядом с волком и положил руку ему на голову.

— Слушай меня. Забудь улицу, людей и всех зверей. Вот этот дом. Вот этот запах. Сосредоточься. Вдохни и анализируй. Используй навык на полную.

Живой посмотрел на меня. Потом моргнул, повернул морду к дому и глубоко потянул носом. Тело волка напряглось. Передние лапы упёрлись в землю. Верхняя губа медленно поползла вверх, обнажая клыки.

Волк застыл аж целиком — как замирает зверь, когда встречает что-то, чего боится и ненавидит одновременно. Стоял у забора и смотрел на дверь дома.

Когда волк рычит — это понятно. А вот когда волк молчит и не шевелится — это страшнее. Так замирают звери перед тем, от чего бегут.

Ну вот и подтверждение. Нет, пока что — зацепка.

Отец Вари. Человек, на которого в деревне никто даже пальцем не показал. Я применил нюх маны и разочаровался — пусто. Судя по всему, мои способности были ограничены. Может навык почует Сухого лишь в какой-то определённый момент?

Значит, ночью я прослежу — надеюсь не ошибся.

Я забрался на дерево в лесу так, чтобы было видно дом. Сделал это ещё засветло — пока деревенские ужинали и закрывали ставни. Живой лежал внизу, под деревом, в густой траве — его шерсть сливалась с сумерками. Карца оставил в ядре. Красавчик в этот раз решил остаться внизу — рядом с волком.

Деревня затихала. Скрипнула дверь у соседей, кто-то выплеснул помои. Пёс у столба всё скулил.

Я сидел на ветке и смотрел на дом. В окне кухни двигались две тени. Отец и дочь просто ужинали — вполне обычный вечер.

Затем лучина в окне погасла, тени исчезли и дом затих.

Я ждал.

Первый час — ничего. Только двое мужиков с вилами и фонарём прошли по улице. Тот самый «караул», о котором орал староста. Они шли, плотно прижавшись друг к другу, громко топали и светили фонарём прямо перед собой, полностью ослепляя сами себя. Классическая ошибка напуганных дилетантов. Любой мало-мальски умный хищник обойдёт их за десять шагов в тени, и они даже не пискнут.

Второй час тянулся так же. Я привык ждать. В тайге половина охоты — это ожидание. Сидишь, смотришь на тропу и ждёшь зверя. Кто ждать не умеет — тот не охотник.

На третий час луна спряталась за облака. Темнота стала густой.

Я напрягся. Живой внизу поднял голову.

Пёс у столба внезапно захрипел. Он даже не залаял — рухнул на брюхо, вжался в грязную землю и заскулил так тонко и жалко, будто его уже резали. Животный, первобытный ужас. Тварь внутри дома проснулась и начала фонить аурой высшего хищника.

Дверь медленно открылась. Петли не издали ни звука — охотник явно смазывал их, готовясь к своим ночным вылазкам, даже если сам этого не осознавал.

На крыльцо вышла мужская фигура. Егор постоял секунду, втягивая носом воздух.

А потом он двинулся. Абсолютно бесшумно стёк со ступеней, припадая к земле на четыре конечности. Ни хруста ветки, ни шороха гравия.

Скользнул к забору — мышцы на его ногах сжались как пружины — и перемахнул полутораметровую преграду вообще не коснувшись досок. Мягко приземлился по ту сторону, и его тень растворилась в лесу, легко обойдя маршрут деревенских караульных.

Идеальная машина для убийства исчезла в темноте.

Я спрыгнул и побежал следом. Живой рванул рядом — волк чуял след и тянул вперёд. Красавчик проснулся и засеменил впереди.

Бежал тихо — по траве, стараясь не хрустеть ветками. Егор был быстрее обычного человека, но я не терял его. На этот раз нюх маны тянул за ним — тот самый гнилостный след, который я учуял на туше. Теперь он был свежий и тянулся в лес, как кровавый след.

Моя теория оказалась верной — мой слабый навык сработал лишь в определённый момент активности Сухого.

Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Я бежал по следу — он горел моим навыком прямо перед взглядом.

Через десять минут услышал впереди хруст и чавканье.

И…

— АУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ!

…низкий вой, от которого волосы встали дыбом.

Я замедлил шаг. Живой рядом дрожал от напряжения, но слушался, не рвался вперёд. Хороший зверь.

Прокрался к маленькой поляне, не больше метров десяти. Луна выглянула из-за облаков и осветила то, что было посередине.

Егор стоял на четвереньках над тушей оленя. Вернее — то, что было Егором.

Тело мужика корёжило.

Спина выгнулась так сильно, что позвоночник аж проступил под кожей огромными буграми. Руки удлинились, пальцы скрючились, ногти вытянулись в бурые когти. Челюсть выдвинулась, зубы обратились в жёлтые волчьи клыки. Из горла шёл хрип.

Семя Сухого проросло в охотнике и превращало его в тварь из баек, которыми в деревнях пугают детей. Только это стояло в тридцати метрах от меня и жрало оленя, и морда у него была в крови до ушей.

Трансформация ещё не завершилась. Получеловека полу-зверя раздирало между двумя формами. Мышцы дёргались, кости хрустели. Егор выл от боли, но продолжал жрать — челюсти работали сами, независимо от воя.

Я присел за кустом и оценил ситуацию. Тварь занята и не смотрит по сторонам — трансформация отвлекает.

Лучшего момента для Рёва не будет.

— Живой, — прошептал я. — Давай.

Волк посмотрел на меня и на миг в его глазах мелькнуло сомнение — тварь была крупнее его вдвое. Но он всё-таки шагнул вперёд.

Вышел из-за куста на поляну, расставив лапы.

И заревел.

Рёв ударил по поляне как физическая сила.

Оборотень мгновенно замер, будто кто-то нажал выключатель. Челюсти застыли прямо во время укуса, когти замерли в мясе, тело окаменело. Глаза остекленели.

Именно в эту секунду из спины Егора полезло что-то маслянистое и тёмное. Как корень, который вылезает из земли — только из человеческой спины.

Рёв Живого выдернул тварь из тела охотника, как клеща из кожи. Егор обмяк и осел на землю. Трансформация откатилась — когти втянулись, челюсть встала на место, мышцы перестали дёргаться. Обычный мужик лежал без сознания рядом с оленьей тушей.

А тварь — чёрный сгусток размером с крупную крысу — выползла полностью и метнулась в сторону. К этому я был готов.

— Карц!

Лис вылетел из ядра в полной боевой готовности — три хвоста распушились, пасть уже раскрылась. Концентрированный выброс белого пламени — идеальное использование навыка Белой Короны, от которого вскипел даже воздух.

Комок коротко вспыхнул, дёрнулся, свернулся и исчез. Через пару секунд на земле лежала горстка чёрного пепла.

На поляне стало тихо.

Не потребовалось даже моего вмешательства, но не стоило себя обманывать. Это мелочь, совсем слабый Сухой — точно не генерал. Но то, что они проникли в населённые пункты королевства — очень дурной знак. И что делать с теми, на кого навык Живого не сработает?

Но сами твари меня не пугали, уж навидался. Скорее напрягала неизвестность и масштабы проблемы. Чёрт, придётся форсировать события с Драконьим Камнем. Иначе захлебнёмся.

Живой стоял посередине и тяжело дышал, высунув язык наружу. Рёв вымотал его.

Я подошёл к Егору. Мужик лежал на боку с закрытыми глазами, но дышал ровно. Лицо обычное, человеческое. Следы оборотня полностью исчезли. Хотя… Вряд ли это был оборотень. Скорее какой-то человеко-волк.

А сейчас просто мужик лет сорока в рваной рубахе, перемазанный оленьей кровью.

Проверил пульс. Зрачки нормальные, реагируют на свет. Живой обнюхал Егора и спокойно отвернулся. Чисто. Присутствия Сухого больше нет.

Я сел рядом и выдохнул. Живой справился — выдернул тварь из тела, а Карц добил.

— Теперь ты знаешь их и чуешь ещё лучше, приятель, — положил руку на голову волка. Тот тихо зарычал.

В этот момент по потоковому ядру прошло лёгкое покалывание — как короткий статический разряд.

Я тряхнул головой. Покалывание ушло.

Егор зашевелился через двадцать минут. Красавчик сидел на плече и разглядывал кучку пепла — горностай наклонял голову то влево, то вправо, будто пытался понять, что это было.

Охотник открыл глаза и моргнул. Посмотрел на деревья, затем на свои руки в крови. Поднёс к лицу и уставился на пальцы.

— Что… — голос едва ли слышался. — Где я?

— В лесу. С километр от деревни. Помнишь, как сюда попал?

Егор посмотрел на меня растерянными глазами.

— Нет. Я лёг спать. Варя ужин сварила, я поел и лёг.

— А до этого? Что помнишь про последний месяц?

Егор сел и обхватил голову руками. Чуть помолчал. Потом медленно заговорил — как человек, который пытается вспомнить сон.

— Менялся я. Чувствовал, что менялся. Сильнее стал. И слышал лучше, видел дальше. От людей пахло странно, а от леса — хорошо. Тянуло в лес каждый день, уходил и не мог вернуться, бродил часами. Варька ругалась, а я ничего поделать не мог.

— А ночами что было, помнишь?

Егор замолчал и потёр лицо грязными ладонями.

— Ночами не помню. Ложился и засыпал. Просыпался утром. Но Варька говорила, что я скулю во сне. Что царапаю пол. Она мне руку показывала, — голос дрогнул. — Говорила, что ночью поцарапал её. Но я не помнил! Не верил ей. Думал, что всё выдумывает.

Он опять посмотрел на свои руки.

— Что со мной было? — тихо спросил.

— Ты подцепил дрянь в лесу, Егор. Ещё пара недель, и от тебя бы ничего человеческого не осталось. Ты бы сожрал сначала оленей, а потом пришёл бы за дочерью.

Егор содрогнулся. Взгляд метнулся к окровавленной морде оленя, потом снова на свои руки. До него дошло.

— Я… я бы не тронул Варьку…

— Тронул бы. Ты уже не контролировал себя, — отрезал я, не давая ему уйти в самообман. — Но теперь всё кончено. Я выжег эту дрянь. Ты чист.

Он сглотнул.

— Деревня… Если они узнают…

— Они не узнают, — встал и протянул ему руку. — Если ты не дурак и будешь держать рот на замке. Для всех ты просто спал дома. Оленя сожрала лесная тварь, которая ушла. Понял меня? Ради дочери — помалкивай и живи дальше.

Он ошарашенно кивнул и ухватил меня за ладонь, поднимаясь.

— Варька. Она одна дома. Я должен…

— Да. Отведу.

Мужик еле держался на ногах — опирался на моё плечо и шёл, пошатываясь.

До деревни шли минут тридцать. Молча. Егор несколько раз останавливался — его мутило. Живой шёл рядом и косился на охотника, но спокойно.

А у дома стояла Варя.

Девчонка стояла на крыльце в ночной рубахе. Обхватила себя руками и тряслась от холода. Едва увидела нас и лицо у неё поехало. Губы задрожали, глаза набухли.

— Папа, — выдохнула она. — Ты…

— Всё хорошо, Варь. Всё хорошо.

Егор отпустил моё плечо и шагнул к крыльцу. Девочка слетела со ступеней и крепко вцепилась в отца, уткнувшись лицом в грудь. Егор обнял её, держась одной рукой за перила, и гладил дочь по голове грязной окровавленной ладонью.

Варя вздрогнула от прикосновения липких пальцев, но не отстранилась. Повернула голову и посмотрела на меня поверх отцовского плеча. В её глазах легко читался страх и отчаянная надежда. Она видела кровь и ночные вылазки отца — всё понимала и молчала, потому что любила отца.

— Я выжег хворь, — сказал тихо, но так, чтобы она услышала каждое слово. — Твой отец чист. Собаку отвяжите, она больше не кинется. И запомни — этой ночью вы оба спали.

Девочка судорожно сглотнула и медленно, очень серьёзно кивнула. Колючести в ней больше не было — только усталость и благодарность.

Я развернулся и пошёл прочь по тёмной улице. Пёс у забора впервые за месяц неуверенно вильнул хвостом.

Сегодня я спас одну семью от трагедии и, конечно же, никому из деревни не расскажу о том, что происходило.

На полпути к трактиру покалывание вернулось — длилось несколько секунд и сгинуло. Я остановился и прислушался к себе. Ничего — ядро молчало. Неужели Спектр пробуждается?

Сел на ближайшую лавку. Луна освещала крыши, где-то пропел петух — до рассвета оставалось пара часов.

Сухой уничтожен, но радости почему-то не было.

Если такие «семена» разлетелись по всему континенту… Если они внедряются в обычных крестьян, охотников и стражников…

То они превращают в армию само человечество, выедая его изнутри.

Тихая, невидимая оккупация.

Ждать больше нельзя. Нужно возвращаться в деревню, решить насущные вопросы с Григором и немедленно выдвигаться в Драконий Камень. Придётся играть в политику с Бароном, хочет он того или нет.

Иначе мы все сдохнем, так и не поняв, кто перегрыз нам глотки.