— Гришка первый был, — сказал Тимка. — Сын мясницкий.

Он рассказывал об этом так, словно это был разговор о походе в лавку. От этого было не по себе.

— И за что ты его?

— Монету у меня на рынке отнял. Дядькину. Бил постоянно, унижал. Я смолчал и монету отдал. Знал, что дядька меня вечером убьёт, но Гришке ничего не возразил.

— Почему?

— Гришка тяжелее меня в два раза. Здоровый, как молодой бык. С приятелями. Отмутузили бы сильно. Я бы только дольше пролежал. А дядька бил так, что я хотя бы ходить мог.

Я кивнул. Логика выживания забитого пацана.

— Дядька узнал?

— Ага. Когда я вернулся без гвоздей.

— И что?

— Побил, конечно. По рёбрам раза три дал. А вот в поясницу всего один. Хороший день был, бывало и похуже. Нос когда ломал, например. — Тимка сказал это с той же интонацией, какой обычно рассказывают про погоду. — Потом он ушёл в кабак.

— А ты?

— Да выполз из кузни и сел за сараем. У меня там за балкой корка пряталась — утром припрятал на чёрный день. Грыз корку и смотрел, как солнце за каменоломнями садится. Любил это место очень — там меня не искали.

Я представил эту картинку. В каждой деревне был один такой мальчуган, которого постоянно избивали. Они потом или спивались или вешались. Или уходили и пропадали.

Этому, судя по всему, судьба уготовила другой путь — в грудь прилетел чёрный сгусток.

— Тут-то оно и вылетело, — сказал Тимка.

— Боль почувствовал?

— Не помню. Голова провалилась. В ту же ночь лёг и сразу заснул. Сны мне не снились. То есть, может, и снились, но я не запомнил.

Я не стал переспрашивать. Тварь только-только вошла в пацана и ещё держала его в неведении — так же как Фому.

— А утром мать Гришкина закричала.

Тимка чуть наклонил голову, словно вспоминая.

— Так не кричат, когда муж напился или корова сдохла. Я туда побежал вместе со всеми. Любопытно стало.

— Как именно Гришка умер? — я уже всё понял.

— В кровати умер. Только лицо у него… — Тимка опять сделал паузу, подбирая слово. — Перекошенное стало. И седой весь.

— Ты что-то почувствовал?

— Не-а, дядь, ничего. Просто стоял и смотрел.

Тимка сжал губы. На лице у него ничего не изменилось, но я заметил, что серые зрачки на секунду опустились внутрь — туда, куда люди роняют взгляд, когда им нужно что-то вспомнить.

— Только в голове у меня было пусто, — продолжил он. — Как после удара затылком о доску. Уж я-то знаю, раз в неделю так получал, порой и чаще. И ещё… — он опять сжал губы. — Ещё мне внутри стало чуть-чуть легче.

Я кивнул чтобы пацан продолжал.

— Дядька утром меня не ударил, — сказал Тимка. — Впервые за семь лет.

Усмешка у него вышла кривая. С обидой.

— Он на меня посмотрел и руку опустил. Не сказал ничего. Я тогда подумал, что кто-то на небе меня услышал. Наконец-то защитил.

Тимка помолчал секунду.

— А оно не то всё было. Совсем другое и небо там не при чём. Я тогда не знал.

Карц у моей ноги один раз шумно вдохнул через нос и снова замер. Я мысленно передал ему — всё в порядке, лежи.

— Кого ты убил следом? — спросил я.

— Тётку Марфу.

— Кто она?

— Торговка. Горшками торговала на рынке у колодца. — Тимка снова повёл плечом под чужим кафтаном. — Она каждый раз стояла у колодца, когда меня били. Все били, и дядька, и Гришка, и много кто ещё… А она стояла и опускала глаза. Никогда не помогала.

— Она тебя обидела?

— Я же говорю… ОНА НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛА! — вдруг заорал парень так, что Карц едва ли удержался, слушая мой приказ.

Дело плохо. Это уже выходило за рамки мести избитого ребёнка. Это уже взрослая идея, и идея чужая, не его.

— Ты к тому времени уже что-то понимал? — спросил я.

— Прости, дядь, сорвался. Нет… Не понимал. Стало мне сниться, что тень моя ходит. Вроде я сплю, а вроде хожу. И утром просыпаюсь — а у меня в животе сытость какая-то.

— Сытость, — повторил я.

— Ага. Тёплая. Будто не голодный.

Тёплая сытость от чужого ужаса. Я подумал это и сглотнул.

— И тогда ты понял?

— Не до конца. Понял, что во мне что-то есть. Что оно ходит ночью.

— Продолжай.

— Тогда я стал слушать. — Тимка чуть склонил голову. — В одну ночь оно пошло к тётке Марфе. Я через сон видел, как тень её накрыла. Тётка проснулась. У неё во сне что-то стояло — не помню, что. Какие-то её дети, может. Я не знал её детей. Я смотрел, как у неё лицо плыло — из розового делалось белым, это так странно было. И волосы у неё на висках поседели.

— И ты не остановил?

Тимка посмотрел на меня, не моргая.

— А зачем? — сказал он просто. — Она же сама виновата.

Выдохнул и почувствовал, что выдох вышел длиннее, чем надо.

Я смотрел на этого пацана и пытался отделить, где в нём говорит ребёнок, а где — та тварь, которая в него вошла. Времени прошло столько, что линия совместной жизни между ними уже почти стёрлась. Слова срослись с собственными. И самое страшное — Тимка эти слова считал своими и доказать ему обратное…

— И на тебя никто не подумал?

— А на меня никогда никто не думал, — сказал Тимка просто. — Я же тощий, битый, ниже всех. Какая от меня угроза.

Он улыбнулся ещё раз — той же кривой улыбкой. Я хотел спросить, было ли ему страшно, но не стал, потому что и так понял, что не было.

— А вот потом дядька, — сказал Тимка с придыханием. — Потом я уже сам.

Я внутренне подобрался. От того, как именно мальчик прошёл эту точку, зависело, как мне его сейчас сдержать. Осталось ли что от человека?

— Расскажи уж, будь добр.

— Недели три как прошло, а дядька всё меня колотил. И опять за остывший горн. — Тимка повёл плечом. — Горн я разжигал до зари, всегда разжигал. У него просто с похмелья голова трещала, и руку девать некуда было.

— Ясно.

— И я в какой-то из дней не отвернулся. Стоял и смотрел ему в лицо. Он бил, а я смотрел. Он этого не понял. — Тимка чуть склонил голову и посмотрел Карцу в глаза. — Хороший лис… Так вот, я смотрел и думал. Вот ты, дядька Ефим. Ты не только меня у себя в лавке бил, я знал. Ты соседку прошлой зимой довёл до того, что она в петлю полезла. Ты тётку мою родную, которую я не помню, потому что она умерла — её ты тоже бил. Мне рассказывали. И сейчас ты меня бьёшь уж сколько лет. А ведь я твой племянник.

Я еле сдержался, чтобы не усмехнуться. Мы оба приложили руку к концу Ефима. Только у каждого был свой.

— И?

— Ха! Вот тебе и «и», дядь Макс. Я пошёл в сарай, лёг на солому и в голове у себя сказал тени, чтоб к дядьке пошла.

— Услышала?

— Услышала.

Тимка чуть прикрыл глаза. Голос у него снизился. Я понял — сейчас он скажет то, что вспоминает чуть ли не каждый час.

— Может я и не хотел… Сомневался долго. Но в конце концов, эх… — он махнул рукой. — В общем, я ждал ночи. А потом странно так… Уснул вроде, но тут же тихо встал. И тень пошла.

Тимка сделал вдох. Дальше он рассказывал чуть быстрее.

— Тень накрыла дядьку. У него лицо стало… как у Гришки тогда. Раскрылся рот, а звука сначала не было — он же спал, не сразу проснулся. А потом проснулся, конечно, ПРОСНУЛСЯ! Я не хотел, чтобы он проснулся! Не хотел видеть, как у него глаза вытаращились. А он всё понял, дядь! Понял, что это я.

У меня по затылку пошёл холодок. Я не позволил ему дойти до спины — выдохнул через нос, перевёл взгляд на ровный рыжий свет от шерсти Карца, и подержал глаза там пару секунд. Возможно, ещё не всё потеряно.

Вернулся к Тимке.

— Рассказывай дальше.

— Потом я ушёл. Из сарая забрал свою рубаху, дядькин кафтан без рукавов взял — мне всё равно от ноября нужно было что-то. Сапоги его сразу выбросил — мне велики, и я в них быстро идти не мог. Так и пошёл из деревни.

— Босым?

— Ага, странно да? — Тимка чуть пожал плечом. — Ноги почему-то быстро привыкли.

— И долго ты в лесу?

— Не считал. Когда-то считал дни, путешествуя по тракту. Сейчас уже не помню.

Я долго не говорил.

Итак…

У меня на поляне сидит палач, ест мой хлеб и спрашивает, почему я не убил какого-то старосту в Каменке. А палач ли?

— Тимка, — сказал я. — Дядька был третьей жертвой. А после него были?

Он быстро моргнул и усмехнулся.

— В Замостье, переночевал в овраге за околицей. Хозяин дома утром меня прогнал — увидел, как из-за поленницы выхожу. Палкой замахнулся.

— И ты убил его за это?

Тимка чуть помедлил.

— Не его… От него я убежал.

— Тогда кого?

— Подмастерье у кузнеца там. Лет шестнадцати. Я его и не знал. Просто шёл вечером мимо избы кузнеца, когда меня погнали и увидел свет в окошке. Там этот пацан сидел и кашу ел. И в этот момент во мне что-то дёрнулось.

— Он-то тебе что сделал?

— Я не знаю, — сказал Тимка.

И впервые за весь вечер сказал это с другой интонацией. С простой детской растерянностью, тонкой и неловкой, как будто у него в кармане что-то лопнуло, а он не сообразил, что именно.

— Что значит «не знаю»? — спросил я.

— Не знаю, что этот пацан сделал. Может, ничего. Может, что-то. Тень сама пошла.

— А ты мог её остановить?

Чёрт, да где эта чёртова суть. Как пробиться к парнишке так, чтобы он превратился сам в себя? Объяснить и утащить его верхом на Альфе в деревню за несколько минут, да провести ритуал! Это единственный путь!

Тимка повёл плечом.

— Раньше мог остановить её, наверное. Сейчас уже… не так уверен.

Пацан теряет контроль. Тень начинает выбирать сама. И Тимка это уже чувствует, только себе в этом до конца не признаётся, потому что признаться — значит начать бояться того, что внутри.

Сейчас давить нельзя. Надо обозначить, что я заметил, и идти дальше. Настоящая, мать её, словесная дуэль, где каждый шаг — как по минному полю.

— Значит, не все были виноваты…

— Не все. Один точно нет. — Тимка кивнул. — Я об иногда думаю.

— Часто?

— Не-а. Просто бывает, когда скучно.

— Ну а Гришка? — спросил я.

— А что — Гришка?

— Гришка у тебя монету забрал, понимаю. Бил — тоже понимаю. Но виноват ли именно Гришка во всех бедах? Из-за монеты — голову ему срывать?

Тимка поднял на меня глаза. И впервые за весь вечер в его взгляде появилась настоящая эмоция.

Въевшаяся ребячья обида.

— Гришка не первый раз так делал, — сказал он, и голос у него чуть дрогнул. — Они… кха-кха… они меня делили, ясно⁈ Дядька меня дома бил, Гришка меня на рынке тряс, какой-то Васька в кабаке мне плевал в харю, когда я мимо проходил. Гришка не одну монету у меня брал. Гришка меня один раз так избил, что я три недели ссал кровью. И никто, дядь, никто ни разу не сказал ему «отпусти».

Тимка замолчал и втянул носом холодный воздух.

— И вот это разве нормально? — закончил он уже тише, — А вот они видели и считали, что нормально.

Да, бывают такие здоровые и борзые. Всё начинается с дворовой драки, а заканчивает в кабаке с ножом под рёбрами. Такого мне самому в Сибири как-то пришлось ставить на место — кулаком в челюсть, без лишних слов. Я тогда не считал, что переборщил.

Только я тогда сломал «Гришке» челюсть, а не жизнь забрал. И лет ему было под сорок.

Этой разницы я Тимке сейчас не объяснил бы.

— Про Гришку я понял. А сейчас тень где?

Тимка уже в который чуть наклонил голову, словно прислушивался к чему-то, что жило только в нём.

— Сейчас в Седой Слободе.

Деревня в полудне езды от Камнеречья на южном тракте. Я через неё ехал ещё днём.

— И кто там?

— Да уж есть один. Жену свою три года назад топором зарубил, а сказал, что упала с лестницы. Вот скажи, дядь Макс, это что за лестница такая, что тело на куски рубит?

— Точно зарубил?

— Точно. Я в трактире позавчера слышал. Рабочие за столом говорили. Один из Седой Слободы родом как раз, знал семью. Сказал, что после жены этот мужик ходил к её сестре — всё хотел в жёны взять. Та молодец, отказала, а то бы тень и к ней пришла. И вот сейчас у этого мужика двое детей, и прячутся они от него на чердаке, когда он пьяный возвращается.

— И ты всё решил.

— Решил, конечно. Тень там сейчас.

Значит где-то в Седой Слободе сейчас лежит в избе пьяный мужик с топором, а его дети прячутся на чердаке. А в тёмном углу к мужику подползает тень. И утром этот мужик не проснётся, а дети спустятся с чердака и впервые за свою короткую жизнь не получат по затылку.

Можно ли назвать плохим такое стечение обстоятельств?

Тимка взял на себя роль судьи и защищал всех обездоленных и слабых.

И что я ему скажу?

Логика говорила прямо. Что бы с этим мужиком сделал я? Сдал бы барону? Может быть, но это время. И что сделает за это время мужик со своей дочкой? Мозг сам прислал мне образ маленькой детской могилки, над которой я стою. Стою и думаю: «а ведь я мог».

Чёртов Рик… Это ты заложил мне это в голову.

Тень мальчишки уже делает всё сама. Он думает, что управляет ей, но это не так.

— Тимка, — сказал я. — А зачем ты у меня сидишь?

— В смысле?

— Твоя тень в Седой Слободе. Работает даже тогда, когда ты не спишь. Ты сам говоришь, что без тебя справится. А ты у меня сидишь и хлеб мой ешь. Почему?

— А я хочу ещё раз спросить, дядь, — сказал он тихо.

— Спрашивай.

— Так почему ты старосту в Каменке не убил? — его голос стал совсем тихим, угрожающим. — Не верю я, что только из-за имён. Я в трактире слышал, как ты с тем южанином сцепился. Большой такой. Сцепился, чтобы он старосту не зарезал. Не из-за имён же. Чего из-за имён драться?

Он замолчал. Потом добавил, ещё тише:

— Я хочу понять.

И тут до меня дошло окончательно.

Тимка пришёл за ответом для себя. Потому что внутри у него уже трещало.

Я смотрел на эту обиду в его глазах и понимал, что у меня в руках появился маленький рычаг. Этот пацан хочет говорить и может меня послушать. До парня можно достучаться! Но правду он не примет — правду я уже сказал. Ему нужно кое-что другое.

Перевёл дыхание.

— Хороший вопрос, Тимка. Отвечу.

Кашлянул в кулак и открыл рот.

И в эту секунду из темноты — оттуда, откуда вышел Тимка — раздался ещё один звук.

Тонкий шорох маленьких ног по хвое.

Карц у моей ноги моментально поднял голову.

Я не двинулся.

— Дядь, — Тимка не повернул голову на шорох. — Не пугайся. Это Аня.

— Что за Аня? — спросил я.

— Сейчас она выйдет. Со мной она.

Голос у пацана изменился — что-то в нём смягчилось.

Лёгкий шорох приближался.

Сухая хвоя под маленькими стопами ни разу не хрустнула — только шуршала, как ветер по сухой траве. И этот звук меня зацепил.

Слишком ровно для какой-то «Ани».

Из темноты в круг рыжего света от Карца вышла девочка.

Маленькая совсем, лет девяти. Ниже Тимки на голову. На ней висело холщовое платьишко без пояса, до колен. Тонкие ноги в той же старой грязи, что и у Тимки. Тёмные волосы были заплетены в кривой хвост — Тимка её заплетал сам, я понял сразу, потому что таких хвостов нормальная баба не плетёт.

Ещё одни серые глаза посмотрели на меня, не моргая.

— Здравствуй, дядь, — сказала она тоненьким голоском без дрожи.

Я молча кивнул. И посмотрел на Карца.

Лис не повернулся. Как смотрел на Тимку сбоку, так и продолжал. Да, он поднял голову до этого, но, когда девочка вошла в свет, лис не поймал её взглядом. Даже ухом не повёл!

Зверь смотрел сквозь.

Горностай так и сидел тугим комком под моей рубахой, как сидел все полчаса с того момента, когда Тимка позвал из темноты в первый раз. На Аню он не отреагировал.

Как будто никто и не приходил. А ведь Актриса опять молчала.

Что за чертовщина тут происходит?

Я моргнул и ещё раз посмотрел на девочку. Стоит же. На том же самом месте.

А стая не реагирует. И это мои-то звери!

Тимка молча подвинулся вбок и освободил девочке место по правую руку. Аня села рядом с Тимкой и прижалась к нему боком. Тимка приобнял её за плечо, и на лице у него появилась робкая улыбка.

— Знакомься, дядь, это Аня, — сказал он. — Я её… ну, в общем, после Камнеречья встретил. В первой деревне. В Старой Глуши.

Откуда она тут? Я же не глухой и не пьяный. И почему Тимка про неё за всё это время ничего не сказал? Где она была эти полчаса?

Я захотел встать и накинуть на неё свой плащ. Спросить, голодная ли. Нет, тут что-то точно не так.

Стоять, Макс. Дуэль продолжается.

— Большая деревня, эта «Старая Глушь»? — спросил я.

— Ага. — Тимка моргнул на жар от Карца. — Там дядя один её держал, Аня не его ребёнок была. Вот он и злой был.

— Что, тоже бил?

— Угу. Хворостиной по ногам. И по спине.

Какая-то слишком уж знакомая логика — один в один, по которой Тимка жил. По которой он и сейчас выбирал жертв. И вот он, значит, нашёл девочку из того же сценария своей жизни и забрал.

Я перевёл взгляд на Аню. Пора идти в атаку.

— Аня, — сказал я. — А отчество у тебя как?

Девочка чуть наклонила голову.

— Не помню.

— А деревня твоя как называется?

— Где жила?

— Угу.

— Старая Глушь.

— Это Тимка тебе сказал?

— … Ну да.

Прошла короткая пауза.

— А сама-то ты помнишь?

Аня моргнула и посмотрела на Тимку. Он ничего ей не сказал — даже не повернул голову.

— Помню, конечно.

— А соседку у вас как звали? Из соседней избы.

Девочка не ответила сразу — у неё в зрачках что-то остановилось.

— Я не помню, — сказала она.

— А мамку как звали?

— Лиза.

— А отца, который не дядя?

— Я его не помню.

— А мне сколько лет, по-твоему?

Аня моргнула дважды.

— Не знаю.

— Угу, — сказал я. — Конечно, не знаешь.

Тимка заговорил.

— Ты чего, дядь?

— Ничего, Тимка. Просто разговариваю.

— А чего ты её так… вопросами засыпал?

— Чтобы знать, кто у меня на поляне.

Мальчишка нахмурился.

— Я ж тебе сказал кто.

— Сказал. — Я кивнул. — А я проверил.

— А что, не веришь?

— Не до конца, Тимка.

Пацан посмотрел на меня сбоку, и в его взгляде проявился лютый холод.

— А зря не веришь, дядь Макс.

В это время опустил глаза на её ноги.

Твою ж…

Аня сидела рядом с Тимкой на той же глине. Под мальчиком эта глина чуть просела — я этот след отмечал ещё в первые минуты, когда пацан только сел.

А вот под Аней — нет. Глина под её босой пяткой лежала ровно. Иголки на земле даже не сместились.

Я медленно перевёл глаза обратно на её лицо. Чтобы Тимка не понял, что я только что увидел.

— Вы готовы, Альфа?

— Да, Зверомор. Мы рядом. Ожидаем.

Девочки рядом с пацаном не было.

Это даже не иллюзия — нечто другое. Генерал научился создавать проекции, которые разум видит, слышит и даже может потрогать. Он создаёт их из памяти и боли самого Тимки.

Это оружие, которое мальчуган чувствует даже физически. Но это оружие не сможет коснуться меня.

— Аня, — позвал я. — Тебе холодно?

Девочка чуть подождала.

— Холодно, — сказала она. — Чуть-чуть.

— Тимка. Подвинь её ближе к Карцу. Пусть погреет.

Тимка медленно подвинулся. Аня подчинилась и выглядела так, как будто плыла по льду. Карц на их сближение не среагировал.

Я полез в сумку и вытащил последний кусок хлеба. Положил на раскрытую ладонь и протянул через лиса.

— На, Аня. Поешь.

Девочка посмотрела на корку.

— Спасибо, дядь.

Но руки навстречу не подняла.

Я не убрал ладонь — корка всё ещё лежала на моей рукавице. От Тимки шёл холодный воздух. От Ани не шло ничего.

Мальчик покосился на меня.

— Дядь, — сказал он. — Она потом возьмёт. Не сейчас.

— Я подожду.

— А чего ждать-то?

— Просто подожду.

Мы все замолчали.

А корка всё лежала у меня на ладони. И никто за ней не тянулся.

— Тимка, — сказал я. — Кто такая Аня?

Пацан посмотрел на меня. В его глазах отобразилась маленькая детская растерянность.

— Я ж сказал, дядь…

— Ещё раз скажи. Кто. Такая. Аня.

Тимка приоткрыл рот и посмотрел на девочку рядом.

— Она… — мальчуган не закончил фразу.

И я понял, что пацан сам — впервые за всё это время — не знает, что ответить.

Ельник вокруг нас неподвижно стоял.

Пора.