Цвет: различные оттенки голубого, иногда с белыми полосами или красными пятнами

Магические свойства: открывает разум новому образу мыслей

Для подзарядки: класть под яркий солнечный свет

Тот человек, которого я встретила на кладбище, – который назвался Давидом Кастеллано и заявил, что он мой отец, – это Бранд Костопулос, брат пропавшей девочки. Меня охватывает ярость. Он обманул меня!

Мгновение спустя следом за этой мыслью приходит следующая: «Вообще-то, не обманул. Я ведь не повелась на его историю. Не полностью».

Я почувствовала, что что-то с ним не так. Он говорил неловко, зажато, заученно. Он говорил слишком быстро, как будто пытался скормить мне информацию, которая бы заставила меня… сделать что?

«Прогуляешься со мной?» – спросил он. И мой гранатовый кулон предупреждающе заревел.

Он не один раз просил меня покинуть кладбище и пойти с ним в лес, примыкающий к развалинам Старого Дома. Он что, пытался обманом заставить меня пойти в то единственное место, куда мне запрещено соваться? Зачем? Это какая-то извращённая месть?

Перебрав остальные фото, я нахожу снимки, на которых мама и её кузины делают то, что обычно делают подростки: плавают, загорают, дурачатся. Я нахожу ещё несколько фотографий, где у мамы волосы забраны кверху, как на том фото, что Давид/Бранд мне показывал. Он тоже здесь есть, обвивает рукой Винди – вот почему он обрезал снимок.

Я запихиваю фотографии обратно в конверт. Значит, Бранд Костопулос разыскал мамин магазин, чтобы поговорить со мной. Зачем? Он что, винит маму за то, что она пригласила Тану посидеть с ними в ту ночь, когда дядя Мика рассказывал страшилку о Старом Доме?

Но Тана уже и так интересовалась Старым Домом, до рассказа дяди Мики, если верить Роуз. Она могла его видеть.

Иногда.

Выключив свет в комнате дяди Флинта, я возвращаюсь в спальню ЭлДжея, где мама всё ещё спит, даже не подозревая о моей ночной экскурсии в начало двадцатого века. Голова у меня тяжёлая от усталости. Такое ощущение, будто я пытаюсь вытянуть одну ниточку из запутанного мотка, ту, которая распустит все узлы и высвободит правильные ответы. Но мне не хватает очень важной крупицы информации. Утром придётся всё рассказать маме и надеяться, что именно у неё в руках находится этот свободный конец.

И что она не придёт в полнейшую ярость из-за того, что я не рассказала ей всё раньше.

(Без шансов.)

Утро наступает рано и внезапно, когда в дверь спальни кто-то резко стучит. Я стону и думаю о том, чтобы спрятаться под подушкой. Мама садится. Дверь распахивается ещё прежде, чем она успевает подойти.

– Эм, – говорит Винди, не извиняясь за вторжение. – Моей маме плохо. Я послала Ривер за Холли. Ты придёшь?

Мама не тратит времени на ответы. Она натягивает штаны для йоги под свою футболку для сна и вылетает из комнаты.

Я сонно одеваюсь и иду на голоса в другой коридор второго этажа. В одной из спален Винди, мама и Холли обсуждают лучший способ поднять кровяное давление занемогшей женщины. Когда Холли выбегает, чтобы принести один из своих особых отваров, и чуть не сшибает меня с ног, я отхожу назад. Самое полезное, что я сейчас могу сделать, это не путаться под ногами.

С рассказом маме о Бранде придётся повременить.

Так что, назад в кровать? Или вниз, завтракать?

Конечно же, завтракать.

Когда я прохожу мимо раскрытой двери спальни Джаспера, направляясь к главной лестнице, он меня окликает.

– Гарнет!

Я останавливаюсь, взвешивая все доводы за и против того, чтобы отвечать. Он меня не видит, но всё равно заговаривает вновь, как будто бы знает, что я всё ещё его слышу.

– Что ты делала ночью в старой детской?

Я возвращаюсь к двери Джаспера.

– А как вы узнали, что я туда поднималась?

У Джаспера самая большая спальня в доме. Она чистая и хорошо освещённая, но отделана так, как было модно в 1960-х. Джаспер сидит в кресле около одного из окон.

– Мне слышно, когда кто-то идёт по лестнице. – Он показывает на стену, отделяющую его спальню от лестницы, ведущей на чердак.

Я не видела Джаспера с того инцидента в библиотеке, и теперь я в шоке от того, насколько ослабевшим он кажется. Нет больше того рослого мужчины, который всех нас повалил на пол. Этот Джаспер сутулится, его плечи выгнулись горбом, а голова болтается между ними. Его костлявые руки сжимают край вязаного пледа, наброшенного на ноги, как будто цепляясь за его тепло, что напоминает мне о словах Линдена: «Магия вытекает из него, как вода из решета».

– А как вы поняли, что это я? – спрашиваю я.

Может, украденные силы у него и кончились, но глаза всё равно внимательные и настороженные.

– Я узнаю членов моей семьи, когда они ходят по моему дому. По их магии.

Следующая по коридору дверь с грохотом распахивается, и по лестнице на чердак гремят шаги. Стена спальни Джаспера буквально вибрирует.

– И по их шагам, – вздыхает он. – Это Эмеральд. Твоя мама вечно куда-то спешит.

Она, вероятно, пошла за камнями из мастерской дяди Мики, чтобы помочь маме Винди. Джаспер, вероятно, знает, что его племяннице плохо, но, в том случае, если нет, мне не хочется ему сообщать, что ещё один Карфур, возможно, умирает, чтобы подарить ему ещё несколько дней.

Джаспер взмахивает дрожащей рукой.

– Посиди со мной. Удели своему прапрадедушке минутку своего времени.

Во мне встрепенулась гордость, пусть даже я и должна держаться от него подальше. Я не боюсь тебя, Джаспер. Заприметив узкий стул, я перетаскиваю его так, чтобы сесть на противоположном конце комнаты, чтобы нас разделяла кровать. Его кривая улыбка намекает, что он мой манёвр раскусил.

– У тебя есть вопросы, – говорит он, пристально разглядывая меня.

Так. Много. Вопросов.

– Что случилось со Старым Домом? Почему он высасывает людей из этого мира?

Его брови хмурятся и изгибаются, но проходит всего секунда, прежде чем он отвечает:

– Мой дедушка Линден наложил заклятие, которое сработало не так, как он планировал.

Я не ожидала столь честного ответа.

– А вы это знаете или это просто ваша теория?

– Он мне не говорил, если ты это имеешь в виду. Но это же очевидно. Как только семейство МакАрдлей исчезло, Линден сумел выкупить землю обратно – но раз дом сгорел, ему пришлось построить новый в полумиле от Перекрестья лей-линий. Я знаю, что он был этим вовсе не доволен.

Меня пробирает нервная дрожь.

– Так это был он. Он вызвал… то, что случилось со Старым Домом. Но в чём он ошибся?

Шаги моей мамы вновь сотрясают лестницу, возвещая её спуск с чердака с тем, что они с дядей Микой отобрали. Джаспер слабо улыбается.

– Как думаешь, чем готова пожертвовать твоя мать, чтобы вернуть Темпест здоровье?

Какой странный вопрос!

– Она использует всю свою магию, пытаясь помочь.

– Всю свою магию? – с сомнением переспрашивает Джаспер. – А пожертвовала бы она самой своей магией, если бы это потребовалось? Что есть жертва, Гарнет? Ведь если это не нечто значимое, то это уже не жертва, ведь так?

– А зачем ей вообще чем-либо жертвовать, чтобы кто-то поправился? – Мы с мамой творим магию не так. То, на что он намекает, звучит кощунственно.

– Незачем, – соглашается Джаспер. – Наша магия не требует жертвы, если только ты не просишь о чём-то очень, очень масштабном. Как это сделал мой дед. Он принёс жертву, и ему пришлось жить с последствиями.

От этого разговора мне уже не по себе.

– А что, по вашему мнению, случилось с Таной Костопулос? – выпаливаю я, меняя тему.

– Она угодила в остатки неправильно наложенного заклятия, потому что пошла туда, куда ей сказали не ходить.

– Сказали ли? Она услышала историю о Старом Доме от дяди Мики, но он не говорил ей туда не ходить. Больше никто не знал об этой истории – по крайней мере, мама и Винди с Холли не знали. Хоть кто-то из них знал, насколько опасен Старый Дом, до того, как исчезла Тана?

Джаспер наклоняется вперед.

– А откуда ты знаешь, что сказали этой девочке и о чём члены семьи тогда знали или не знали?

У-упс.

Меня подмывает соврать, но он так пристально глядит на меня, что возникает странное ощущение, будто он уже знает. Что, если он и есть тот Карфур, который обладает той необходимой мне крупицей информации, которая распутает всю тайну? Если подумать, то разве он не самый вероятный кандидат?

– Я знаю, потому что я там была. Я несколько минут провела в голове Таны, когда та была здесь, в этом доме.

– Ну и ну. Вот это сюрприз. – Но на лице у него написано, что он подтвердил свои догадки, а не удивился. Он откидывается на спинку кресла. – Поэтому ты и ходила ночью в старую детскую, верно? Переезд в Дом-Перекрёсток пробудил твой скрытый талант. А я-то думал, что эта конкретная способность в нашей семье уже утрачена.

– А это семейный талант? – Теперь я уже сижу на самом краешке стула.

– Дар индивидуальный, не связанный с тем навыком, который отражает нашу склонность к тому или иному элементу земли. Как провидение Винди.

– И как называется мой?

Его скрюченная рука указывает на тумбочку возле его кровати.

– Открой тот ящик. Найди фотографию в картонной рамке.

Я делаю, как мне сказано, и роюсь среди пустых пузырьков от лекарств, монеток и сломанных наручных часов, прежде чем отыскиваю маленькую картонную папку.

Внутри находится фотография цвета сепии, на ней – девочка примерно возраста Ривер. Её волнистые волосы убраны со лба белым ободком, как у заправской модницы. Она будто бросает камере вызов своим взглядом, этими умными глазами и проказливой улыбкой.

– Это моя мама, – говорит Джаспер. Я перепроверяю: снова смотрю на девочку, потом на Джаспера. – Ты сейчас думаешь, что мой отец, наверное, был очень уродлив, а я пошёл в него.

– А вот и нет! – (А вот и да.) – Внизу, в библиотеке, есть её портрет. Вы тоже там есть, а она… – Теперь я вижу сходство между этой девочкой и женщиной на картине. Глаза, рот – дух. Это Стелла Карфур, сестра Руби и Роуэна, единственная из детей Старого Линдена, кто не умер в детстве.

– Моя мать была времяходцем, – говорит Джаспер. – Сегодня этому, наверное, дали бы какое-то псевдонаучное название, навроде темпоральной биолокации. Это был редкий талант, а к поколению твоей матери он оказался уже совершенно забыт.

– Времяходец, – шепчу я, глядя на столетнюю фотографию.

– Кто-то мог посещать прошлое только мысленно, как это делала ты, вселяясь в тело другого человека. Моя мать же могла перемещаться во времени полностью, она обладала способностью переносить своё тело в прошлое.

Осознание бьёт по мне с такой мощью, что я с тем же успехом могла бы сунуть вилку в розетку. Это Стелла посещала Руби и Роуэна. Ну конечно же, она не стала называть своё имя! Как бы она объяснила, что она их сестра-младенец, ставшая молодой женщиной после их смерти и вернувшаяся назад во времени, чтобы их навестить? Как же это было грустно и вместе с тем как чудесно, что она сумела вообще с ними встретиться.

Джаспер продолжает говорить:

– Ты спросила, знаю ли я, что именно мой дед сделал со Старым Домом. Правда в том, что я думаю, моя мать это знала, видела это своими глазами, но она об этом не рассказывала. Она и с ним тоже говорила редко, вот поэтому я и понял, что она злится на него за то, что он сделал.

– Она была последним Карфуром, у кого был такой талант, до меня?

– Да. Гестия – моя сестра – уверяла, что ей являются видения сквозь завесу времени, но это было простое провидение, как я считаю.

Вплоть до этого момента я была полностью захвачена этими нежданными откровениями от Джаспера, но при упоминании Гестии я вдруг вспоминаю о том, в чём его подозревают, – что он прикончил своих братьев и вынудил бежать (а то и тайно убил) свою сестру. Эти разговоры о жертве… Говорил ли он о Старом Линдене или признавал свою вину в происшествии с Оуком, чуть не случившейся гибели папы Эша и болезни матери Винди?

Я закрываю картонную папку с фотографией Стеллы и начинаю убирать её в ящик. Затем, немного подумав, я ставлю её на тумбочку, повернув так, чтобы Джасперу было не укрыться от взгляда Стеллы. Если уж она злилась на своего отца за то, что он там сделал, то не думаю, что ей бы понравилось, что все конкуренты её сына в борьбе за фамильную силу встретили трагичный, загадочный конец.

– Гарнет? – Ривер суёт своё покрытое синяками лицо в комнату. – Тебя к телефону внизу. Это Оук.

Оук?

– А зачем Оук звонит мне на домашний телефон?

– А мне почём знать? Я как-то не задерживалась, чтоб поболтать. Я нужна маме и бабушке. – Ривер бросает на Джаспера взгляд, полный презрения, и уходит.

Странно, что Оук решил мне позвонить, но Джаспер ведь только начал вываливать фамильные тайны. Мне не хочется сейчас уходить, чтобы подойти к телефону.

– Я ему перезвоню, – говорю я.

Но Джаспер от меня отвернулся и наклонил голову набок, как будто прислушиваясь к чему-то, неслышному мне. Или почуяв что-то, что я не в состоянии воспринять. Один уголок его губ приподнимается, и от этого зрелища меня пробирает дрожь.

– Нет, можешь пойти и сейчас.

– Но…

– Я устал, – заявляет он, вновь переводя на меня взгляд.

Он не устал. Он почему-то хочет, чтобы я ушла, и мне не нравится тот мороз, который бегает по моей коже при виде этой полуулыбки на его лице. Я в один миг встаю со стула и вылетаю из его комнаты.

Мне требуется пара секунд, чтобы добраться до низа лестницы, где Ривер оставила старомодную телефонную трубку лежать на боку. Я её поднимаю.

– Алло?

– Гарнет? – голос Оука звучит каким-то далеким.

– Привет, Оук. Что случилось? – Я слушаю лишь вполуха, глаза мои поднимаются ко второму этажу, в сторону комнаты Джаспера. Что только что произошло? Джаспер как будто получил какое-то беззвучное послание. От дома?

– Ты должна прийти на кладбище.

Мой мозг бумерангом возвращается к телефону в моей руке.

– Что ты сказал?

На линии трещат помехи.

– Ты должна прийти на кладбище, – повторяет Оук.

– Ты звонишь из дома?

– Нет. Поспеши, – хнычет мальчик. – И… он говорит… приходи одна.