До конца недели ничего особенно примечательного не происходило, если не считать того, что в восьмом «Б» вдруг образовалась новая маленькая команда из четырех человек: Марина, Мирон, Ян и Полина. На переменах они кучковались вместе, в столовой появлялись дружным строем и даже умудрялись смеяться на алгебре. Про кольцо до субботы не произносилось ни слова. Зато уже в пятницу Ян обронил:

– Завтра. В десять. У фонтана. Без опозданий.

И никто не опоздал. К 9:59 они подошли к дверям ГУМа с разных сторон – как агенты тайной экспедиции. В 10:01 встретились возле фонтана, окруженного цветущими деревьями и фотоаппаратами туристов.

Сводчатый потолок из стекла и металла напоминал о том, что ГУМ задумывался не просто как магазин, а как храм торговли. Залы, арки, лестницы, чугунные перила и пышные витрины создавали ощущение, что они оказались в кинодекорациях, а не в обычной субботе. Пространство напоминало дворец, только вместо тронного зала тут были киоски с духами, одеждой и шоколадом. От главной галереи шел мягкий запах выпечки, слышались шаги по плитке и глухие всплески воды в фонтане.

– Давайте купим мороженое? – предложил Ян, уже косясь в сторону киоска с ретро-вывеской. Там, под табличкой «ГУМ. Красная площадь. 1893», стояла продавщица в бордовом фартуке и белом колпаке, словно героиня из старого советского фильма.

– Согласна! – отозвалась Полина.

Очереди не было. Они купили по вафельному стаканчику: Полина и Мирон – пломбир, Ян и Марина – шоколадное.

Ребята сели на лавочку неподалеку от фонтана.

– Ну, что будем делать? – первой заговорила Полина, облизывая бок мороженого, пока капля не успела стечь на пальцы.

Марина взглянула на Мирона и кивнула:

– Я согласна с Мироном. Давайте сначала сходим и посмотрим на кольцо. Одно дело фото, совсем другое – своими глазами. Вдруг мы вообще себя накрутили, и это разные украшения.

– Логично. Согласен, – пробормотал Ян.

Полина только покачала головой. Она все еще не верила, что эта экскурсия – не обычная школьная прогулка, а начало чего-то большего.

– А потом? – спросила она. – Вот посмотрим мы на кольцо. И что?

Мирон посмотрел на всех в упор.

– А потом… потом будем думать.

Мороженое исчезло почти мгновенно.

– Тогда пойдем? – предложила Марина, вытирая салфеткой пальцы.

– Поддерживаю, – бодро сказал Мирон, вставая первым.

– А как мы пойдем? – спросила Полина, настороженно оглядываясь. – У нас же билетов нет, и вообще, это вроде не школьная экскурсия. Нас пустят просто так?

Мирон засмеялся и махнул рукой:

– Просто так нас, конечно, не пустят. Но я уже забронировал билеты, так что давайте поторопимся, выкупим их и пройдем.

– Серьезно? – удивилась Полина.

– Серьезнее не бывает, – ответил он, уже направляясь к выходу из ГУМа. – Я же знал, что вы не откажетесь.

Они вышли из прохлады магазина прямо на яркий солнечный свет Красной площади. Пространство распахнулось, как сцена огромного театра: брусчатка, выложенная ровными рядами, тянулась до самого горизонта, а небо было таким синим, что купола собора Василия Блаженного казались еще ярче, чем обычно. Изумруд, лазурь, кирпично-красный, золотой – башенки собора напоминали гигантские взбитые пирожные, украшенные глазурью.

Слева возвышалась Спасская башня с курантами – теми самыми часами, которые отбивают секунды в новогоднюю ночь. Огромный циферблат мерцал на солнце, а стрелки двигались величественно, не спеша. Рядом тянулось кремлевское краснокирпичное кольцо стен с зубцами, как в рыцарской крепости.

– Я столько раз гулял здесь, – протянул Ян, поднимая голову к башне, – но ни разу не задумывался, зачем у нее звезда. Или почему башен столько.

Полина прыснула:

– Мирон, спорим, он сейчас попросит тебя рассказать обо всех башнях?

– Я вам не экскурсовод, – проворчал Мирон, но в голосе слышалось довольство.

– Ну конечно нет, – сказал Ян, – ты интереснее рассказываешь. А я правда не знаю: что там с башнями?

– Давай только в общих чертах, пока идем, – махнул рукой Мирон, и четверка зашагала по площади, минуя неспешных туристов, группу с экскурсоводом в наушниках и улыбающегося уличного художника с папкой набросков.

– Все эти башни, – начал Мирон, – начали строить еще в конце пятнадцатого века. Представляете? И строили не абы кто, а итальянцы – лучшие архитекторы того времени: Антонио Джиларди, Пьетро Солари, Алевиз Фрязин…

– Зачем итальянцы? – удивился Ян.

– А потому что тогда итальянцы считались мастерами крепостей. Их даже звали «фрязины», так в России называли всех итальянцев.

Они шли по брусчатке, а над ними нависала Спасская башня. Часы, сиявшие на солнце, тикали почти неслышно, но ощутимо. Мимо проходили туристы, гиды махали флажками, кто-то пил кофе из бумажного стакана.

– Башен всего двадцать, – продолжал Мирон. – У каждой свое имя. Вот Спасская – самая знаменитая. На ней в тысяча девятьсот тридцать пятом году впервые установили красную рубиновую звезду.

Полина остановилась и подняла голову:

– И правда, звезда горит даже днем…

– Ее освещение специально сделано так, чтобы была видна при любом свете, – кивнул Мирон. – А еще звезды есть на Никольской, Троицкой, Боровицкой и Водовзводной башнях. Всего пять.

– А вот эта? – Ян показал в сторону, где зубчатая стена заворачивала внутрь.

– Там Беклемишевская башня, – с готовностью ответил Мирон. – Названа по имени боярина, который жил рядом. А еще есть Набатная – с колоколом, по которому били только в экстренных случаях: пожар, война, бунт. И Тайницкая – самая первая, построенная в тысяча четыреста восемьдесят пятом году. У нее был тайный подземный ход к Москве-реке.

– Серьезно? Прям подземный? – Ян явно оживился.

– Конечно. А в Боровицкой, говорят, духи до сих пор бродят. Потому что в ней когда-то держали тайную канцелярию.

Марина с интересом слушала, хотя слышала многое из этого раньше. Ей нравилось, как Мирон рассказывал: без пафоса, с уважением и искренним интересом.

– А вот Оружейная палата, но про нее я уже ничего не расскажу, – засмеялся он, – а то чувствую себя занудой.

Ян хлопнул его по плечу:

– Ты не совсем зануда, поверь мне!

Мирон довольно заулыбался. Ребята вошли в Оружейную палату с экскурсией, через кованые ворота, под строгим взглядом охраны, и оказались в другом мире. Снаружи – жара, такая редкая для сентября, туристы, флаги и смартфоны, а внутри – прохлада веков.

Первый зал, зал сияния, ослеплял буквально с порога. Все вокруг мерцало и переливалось. Под стеклом лежали алмазы: крошечные и исполинские, матовые и сверкающие, с идеальной огранкой и почти природной грубостью. Мирон с Яном уткнулись носами в витрину, в которой поблескивали огромные камни с названиями вроде «Орел», «Шах» или «Звезда Якутии». Экскурсовод негромко пояснял:

– По международной традиции, алмазам свыше двадцати карат дают имена. Часто в честь юбилеев, исторических событий или великих людей…

Полина задержалась у самородков. Один из них, похожий на голову с дьявольским профилем, вызвал у нее и отвращение, и восхищение. Рядом стоял другой – в виде верблюда, найденный на Колыме. Весил он почти девять килограммов и казался не драгоценностью, а загадкой природы.

– Вот это да… – прошептала она, не отрывая взгляда.

Но именно витрина с изумрудами и бриллиантами окончательно сбила дыхание. Камни казались живыми, каждый играл по-своему, холодно или нежно, рассказывая истории тех, кто их носил.

Второй зал напоминал зал великого бала, с колоннами, красным бархатом и изысканными люстрами. Здесь хранились украшения императриц, княгинь, царственных особ – все то, что веками надевали для коронаций, приемов, балов и венчаний.

Марина замерла у витрины с изумрудной брошью.

– Смотри, – прошептала она, тронув Полину за плечо. – Это ведь… тот самый изумруд, сто тридцать шесть карат. Его носила великая княгиня Александра Иосифовна. Представляешь?

Брошь была в форме виноградной гирлянды, усыпанной бриллиантами, а в центре мерцал камень необыкновенной чистоты – глубокого, густого зеленого цвета.

– А вон диадема-кокошник. – Мирон показал вперед. – Принадлежала Марии Федоровне, жене Павла Первого. Видишь этот розовый бриллиант? Он редчайший. Тринадцать целых тридцать пять сотых карата.

Ян недоверчиво присвистнул:

– В школе про это точно не рассказывают.

Наконец, в самом торжественном углу на алом бархате лежали коронационные регалии. Большая императорская корона с двуглавым орлом. Скипетр. Держава. Орден Андрея Первозванного, учрежденный самим Петром Великим.

Все стояли молча. Марина долго смотрела на витрину с коронами и орденами, в свете ламп стекло отливало золотистыми бликами. Но в какой-то момент она слегка нахмурилась, словно вспомнив что-то важное, и тихо сказала:

– Это, конечно, потрясающе красиво… Но у нас ведь совсем другая цель.

Полина оторвалась от разглядывания скипетра:

– Точно. Мы же пришли не любоваться.

Ребята двинулись вдоль витрин, пока не подошли к тому самому экспонату. В стеклянном ящике, на темно-синем бархате, лежал перстень. Он был массивный, с тонкой филигранной работой по краю и несколькими вставками из камней.

Ян прищурился:

– И все-таки… похож. Как на картине, один в один.

Мирон покачал головой, внимательно вглядываясь:

– Почти. Но не совсем. Видишь? Нет ни одной отметки, ни символов, ни завитков. Просто орнамент. Это, скорее всего… копия.

– Копия… – прошептали в унисон Марина и Полина, словно эхо.

Ян нахмурился:

– Тогда где же оригинал?

И тут за их спинами прозвучал голос, ясный, спокойный и неожиданно близкий:

– Мне бы тоже хотелось это знать.

Все четверо вздрогнули, обернулись на звук и застыли. К ним из тени колонны вышла девушка. Высокая, в простом светлом платье и с темными, собранными в низкий пучок волосами. Ее фигура была стройной, почти невесомой, движения – плавными, а глаза – внимательными, чуть ироничными.

Полина невольно сделала шаг назад. Марина тихо выдохнула. Потому что эту девушку они уже видели. На портрете. В Третьяковке. С тем самым кольцом на пальце.