Одноклассники стояли у подножия гиганта. Дом вздымался в небо, словно белокаменный корабль, пришвартованный у слияния двух рек. С его шпиля сверкала золотом пятиконечная звезда, а балконы, башенки, лепнина и массивные арки казались одновременно торжественными и неприступными. Прямо перед ними, как каменный утес, громоздился центральный корпус – тридцать два этажа вверх. По бокам – крылья корпуса, раскинувшиеся вдоль набережных, с фасадами, уходящими за горизонт.

Ян присвистнул:

– Вот это да. Твой дед тут живет?

Марина ответила спокойно:

– Здесь живу я с родителями, но они сейчас в экспедиции, а дедушка приехал за мной присмотреть. Он из Питера. Прокурор в отставке.

– Ого! – только и смог вымолвить Ян.

– Прокурор? – Мирон вскинул брови. – Ну тогда понятно, почему ты такая строгая.

– Не строгая, а организованная, – сдержанно поправила Марина.

Мирон, не упустив возможности блеснуть знаниями, заговорил:

– Это жилой дом на Котельнической набережной. Начали строить еще в тысяча девятьсот тридцать восьмом, но потом война, и завершили только в тысяча девятьсот пятьдесят втором. Архитекторы – Дмитрий Чечулин и Андрей Ростковский. Высотка – тридцать два этажа, а со шпилем – сто семьдесят шесть метров!

– А вы знали, – продолжил Мирон с азартом в голосе, – что при строительстве этой высотки тут был настоящий лагерь для заключенных? Палатки, бараки, забор с колючкой, часовые. В тысяча девятьсот сорок девятом году на стройке работало более полутора тысяч человек, и большинство не по доброй воле. Заключенные, пленные немцы, так называемый спецконтингент. Их прямо сюда и водили. Строили с утра до вечера. А лагерь назывался «Лагерное отделение № 4».

– Жуть какая, – пробормотала Полина, глядя на шпиль. – А ведь здание красивое…

– Не просто красивое, – подхватила Марина. – Это же символ! После войны решили, что Москве нужен масштаб. Пафос. Архитектурная мощь. И построили семь высоток. Их даже зовут «семь сестер». И вот эта – одна из самых знаменитых.

– А почему «сестры»? – спросила Полина.

– Ну, потому что все похожи, как родственницы. – Марина и Мирон ответили вместе.

– Может, кто-то один? – попросил Ян.

Марина смущенно улыбнулась:

– Мирон, давай ты, ты с историей больше дружишь.

Мирон чуть выпрямился, а Ян с Полиной переглянулись и незаметно улыбнулись друг другу.

– У каждой, – тоном учителя заговорил Мирон, – свои черты, но в целом узнаваемы. И вот что интересно, их часто сравнивают с американскими небоскребами. Советский архитектор Олтаржевский одиннадцать лет провел в США. Он работал в Нью-Йорке, изучал там все на практике: и технологии, и эстетику. И когда вернулся, ему поручили создать такие проекты, чтобы захватывало дух и у москвичей, и у гостей столицы. В общем, чтобы «перегнать Америку».

– То есть они как нью-йоркские небоскребы? – нахмурился Ян. – Но ведь они совсем другие.

– Да, – кивнул Мирон. – Они не копии. Но параллели есть. Например, МИД напоминает Woolworth Building. А вот дом на Кудринской похож на Municipal Building. Архитектурно. Но! Советские архитекторы пошли дальше: они продумали освещение, конструктивную жесткость, чтобы дома не шатались при сильном ветре, как в Штатах.

Он на секунду замолчал, а потом добавил:

– А еще говорят, Сталину просто нравился готический стиль. Его что-то завораживало в шпилях, башнях, этой устремленности вверх. В этом доме много знаменитостей жило. Тут, например, жила Фаина Раневская.

– Да ну? – оживился Ян.

– А еще Уланова – балерина. А еще поэты – Вознесенский, Евтушенко, Твардовский, писатели, актеры, инженеры, профессоры… Дом просто огромный: три корпуса, по сути, как город. Почта, гастроном, парикмахерская, кинотеатр, аптека, булочная с двумя залами, даже паспортный стол был прямо в холле. Представляете?

– Это как мини-Москва, – присвистнул Ян.

– Именно! – Мирон раскрутился как экскурсовод. – Тут даже была своя электроподстанция и, по слухам, настоящее бомбоубежище. А еще поговаривали, что в доме был встроенный пылесос. Просто шланг вставляешь в стену, и все. Правда, это, скорее всего, байка. Но вот мусоропровод был. Потом его заварили, потому что тараканы лезли.

– Тут, наверно, не один призрак ходит, с такой-то историей, – произнесла Полина, рассматривая этажи.

– Вообще, – горячился Мирон, – с этим домом связано столько легенд, что хоть экскурсии води. Вот, например, ходит байка, что одного прораба при строительстве замуровали в стену. Якобы за воровство цемента. А еще говорят, что выше четвертого этажа долго никто из начальства не поднимался: боялись, что их скинут вниз. Поэтому четыре нижних этажа сделаны на совесть, а дальше – как получится.

– А в кино показывали? – спросил Ян.

– Еще как. «Москва слезам не верит» – помните лестницу с коваными перилами? Это здесь. А в «Стилягах» герой вообще тут живет.

– Слушай, а ты откуда столько знаешь? Ты что, экскурсоводом подрабатываешь? – удивился Ян. – Или просто на ночь энциклопедию читаешь?

Мирон пожал плечами:

– Я очень люблю историю и архитектуру.

– А вы где живете? – спросила Полина у Марины. – В башне?

– В корпусе Б, – ответила она.

Марина вошла первой. Остальные следом, не скрывая изумления. Просторный вестибюль корпуса Б словно сошел с экрана советской киноленты: пол – черный мрамор с кремовыми вставками и строгим геометрическим узором в виде звезды; по периметру – классическая греческая кайма, как на старинных амфорах. Стены отделаны светлым камнем, прохладным на взгляд, а с потолка свисала массивная бронзовая люстра, отбрасывающая мягкие тени на лепной карниз с венками, серпами и молотами.

Но больше всего поразили рельефные панели над лифтами. На темно-синем фоне серебрились сцены «жизни советского народа» – труд, музыка, дети, танцы, – все в идеализированной манере, как на плакатах пятидесятых. Казалось, сейчас из-за угла выйдет человек в шинели, с папкой под мышкой и спросит пропуск.

– Как в музей зашел, – прошептал Мирон.

– Ага. Привыкаешь потом и уже не замечаешь, – проговорила Марина.

Они миновали арку, над которой мерцала хрустальная люстра, и подошли к лифтам. Тяжелые деревянные двери с латунными кнопками и старомодными стрелочками, которые, казалось, показывают не этажи, а эпохи, подрагивали в ожидании. Один из лифтов медленно распахнулся, приглашая внутрь.

Поднимаясь вверх, Ян то и дело заглядывал в зеркальные вставки и шептал:

– Я все-таки думаю, что это портал в какое-то параллельное сталинское измерение…

Лифт остановился. Когда дверь кабины открылась, они вышли в коридор, застеленный мягким ковролином. Дверь квартиры справа уже была приоткрыта, и в ней стоял пожилой мужчина – высокий, в жилете с ромбами и аккуратном галстуке. Волосы седые, но взгляд – живой, цепкий, с легкой усмешкой, как у человека, который сразу все понял про каждого из них.

– А я вас уже заждался! Добрый день, – сказал он, делая шаг навстречу. – Марина говорила, что приведет с собой подругу, но я рад, что пришли и молодые люди. Меня зовут Роберт Георгиевич.