Экскурсовод медленно выдохнул, словно собираясь с мыслями, и заговорил уже не с усмешкой, а с какой-то странной тяжестью в голосе:

– Зовите меня дед Андрей, а мое настоящее имя вам не нужно, – тихо сказал он. – Оно ничего вам не даст. Историю же расскажу… В тысяча девятьсот четырнадцатом году экспедиция Рябушинских прибыла в Коми под предлогом геологических изысканий. Официально – уголь, нефть, редкие металлы. Но истинной целью было другое. Золото. И не любое, а то, что веками покоилось в пещерах у реки Умбы, в самом сердце Усть-Цилемского леса. Экспедиция прибыла весной. Шли через болота, по притокам Печоры, добрались до реки Умбы, той самой, где среди лесов, под каменными сводами, лежало золото.

Он провел ладонью в воздухе, рисуя перед ними карту без дорог.

– Легенда гласила, что в древности, когда духи впервые покинули свои пещеры и прошли по лесам, забирая с собой людей, один человек – первый шаман – сумел заключить с ними договор. Он принес им в жертву золото и закопал его в сердце земли, а в обмен духи пообещали не трогать мир живых.

Он поднял глаза, и в них сверкала ненависть:

– Но экспедиция Рябушинских решила, что это все сказки. Они нашли пещеру, а в ней – ящики с золотом. Забрали. Все. А следом за ними ушла и сама жизнь. Сначала умерли животные. Потом иссякли ключи. Затем начали исчезать люди. Словно кто-то медленно и методично выжигал все живое вокруг. И однажды я понял, что остался один. Моя деревня опустела. Последний ребенок исчез в тумане, словно его и не было. Я был молодым шаманом… и тогда поклялся, что их золото не принесет им радости.

Он медленно подошел к Евфимии.

– Я нашел мастера, – повторил он, и голос его стал чуть тише, но тверже. – Старого, одинокого, упрямого. Он не задавал лишних вопросов, лишь глядел на меня с опаской и резал золото, как хлеб. Я сам нанес на кольцо символы: тончайшие, невидимые обычному глазу. Их знание пришло ко мне в одиночестве, в лесу, среди черной воды и ветра. Никто, кроме меня, не знал, что они значат.

Его глаза, тяжелые, глубокие, словно пепел над угасшим костром, смотрели прямо в ее.

– Кольцо было предназначено Степану Рябушинскому. В этом был весь замысел. Я хотел, чтобы его гордыня стала его тюрьмой. Чтобы, когда сапфир потемнеет, началось его бессмертие. Не величие, не сила, а пустая оболочка, не способная есть, пить, чувствовать вкус или запах. Все, к чему бы он прикасался, превращалось бы в пепел: хлеб – в прах, вода – в пыль, деньги – в серый мусор. А главное, где бы он ни был, каждый день ровно в шесть вечера его тело возвращалось бы в особняк. Как бы он ни пытался убежать, снова оказался бы там, в комнатах, в которых все хранило его имя. Он мог бы выйти днем. Но не мог бы остаться вне дома после шести. И каждую ночь – один.

Он выдохнул, словно выпустил наружу глухую обиду.

– Но все пошло не по плану.

Он обошел Евфимию, сомневаясь, говорить ли дальше, но все же продолжил:

– Все пошло не так… из-за тебя, – сказал он тихо, и последние слова прозвучали сдавленно. – Ты первая надела кольцо, и оно сразу потянуло твою силу. Это проклятие так работает: кольцо чувствует тепло живого человека и цепляется. Начинает пить энергию. Сначала чуть-чуть, так, что можно списать на усталость. Но связь уже не оборвать.

Он наклонил голову, взгляд стал тяжелее.

– Вот почему ты потом не могла успокоиться. Ты сама еще не понимала, что происходит, но кольцо уже держало тебя. Ты стала просить его у Степана. Помнишь? Он удивился. Мужское кольцо, а ты просила настойчиво. Не свойственно тебе. Но он уступил. Хотел сделать тебе приятное, думал, что это просто каприз.

Он медленно выдохнул.

– С того момента кольцо признало тебя носителем. И стало тянуть больше. Ты бледнела, слабела, теряла сон, забывала вкус еды… День за днем. Ты не умирала, но и не жила.

Он провел рукой по виску.

– Но когда ты сняла кольцо, все остановилось. Ты не умерла, но и не вернулась полностью. Проклятие удержало тебя – не живую и не мертвую, связанную с кольцом. Вот в чем ужас. Бессмертие здесь не награда. Это ловушка. Ты перестала угасать, но и уйти не можешь. Степан это понимал. Видел, что ты не умираешь… но и не живешь. Ты ходила по дому тихо, чужая, отдаляясь с каждым днем. Для него это было мучением. Намного большим, чем если бы проклятие рухнуло на него самого.

Он снова посмотрел на нее, но теперь взгляд стал более жестким.

– Я боялся. Боялся, что вы быстро поймете, как снять проклятие. Разбейте сапфир, и все закончится. Поэтому я сделал то, что считал необходимым. Я пришел к нему в образе старца, сказал, что это кольцо связано с золотом, которое они нашли в Коми. Сказал, что оно несет тьму и, чтобы защитить тебя, он должен спрятать кольцо подальше. И еще придумал историю про детей, которые смогут отличить подделку от оригинала.

Он замолчал, медленно развел руками.

– Он поверил тому, кого считал посланником. Он думал, что спасает тебя, а на самом деле – обрек.

– Я не понял, – медленно произнес Ян, нахмурившись. – А вам-то сколько лет?

Мирон вдруг резко посмотрел на старика, глаза у него чуть расширились: он, кажется, уже знал ответ, только не хотел его произносить вслух.

– Так вы… вы тоже бессмертный?

Дед Андрей выдохнул устало, но в этом выдохе не было печали, лишь смирение и чуть заметная насмешка над судьбой.

– Увы, – сказал он, пожимая плечами. – Так действует проклятие. Проклявший – проклят сам. Закон духа. Закон баланса. Когда я вложил слова в кольцо, когда начертал знаки, когда звал силу… я не понял, что заплатить придется не только Степану, не только тем, кого он любил. Заплатить должен был и я.

Он сделал шаг в сторону, медленно, с достоинством.

– Да, я бессмертен, и у меня больше нет силы шамана. Но в отличие от нее, – он кивнул в сторону Евфимии, – я могу есть, пить, чувствовать вкус свежего хлеба и аромат чая с таежными травами. И, что самое главное… – он усмехнулся, – могу наслаждаться жизнью.

Он развел руками, приглашая их разделить восторг от открывшегося секрета.

– И мне это понравилось. Не сразу, конечно. Первые десятилетия я проклинал себя, молчал, бродил по северным лесам. Но потом… понял: вечная жизнь – это не наказание, а дар.

Он медленно пошел вдоль стены, не спуская глаз с Евфимии и подростков, словно хищник, который слишком долго наблюдал за своей добычей, чтобы теперь упустить.

– Но если бы вы уничтожили кольцо, все бы кончилось. Для нее, да. Но и для меня тоже. С гибелью кольца закончилась бы и моя жизнь. Поэтому я стал крутиться рядом, следить, искать. Подкупил Николая – умелый парень, без морали, зато с доступом ко всему, что мне было нужно.

Дед Андрей вдруг чуть приподнял подбородок и, словно смакуя каждое слово, добавил:

– Еще мне очень помог ваш друг.

Слово «друг» упало тяжелым камнем в тишину, и ребята почти одновременно выдохнули, не веря услышанному.

– Друг?.. – эхом повторили они, переглянувшись.

Взгляды метнулись от одного лица к другому, и в этих взглядах смешались растерянность, неверие и страх. Никто из них не мог – не хотел – представить, что кто-то рядом предал. Сердце сжималось от самой мысли. Они словно пытались уловить малейший знак в глазах друг друга: дрогнет ли взгляд, вспыхнет ли румянец вины, будет ли хоть намек на предательство. Но все стояли неподвижно, застыв, как фигуры на шахматной доске, и только дыхание выдавалось учащенным. Ян стоял позади, чуть в стороне, и слова деда Андрея словно били прямо в грудь, каждый раз оставляя в ней глубокую вмятину. Внутри все переворачивалось: сердце колотилось, но уже не от гордости или ликования, а от липкого стыда, который поднимался снизу, как тягучая смола, и заполнял все тело.

Дед Андрей криво усмехнулся, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Ваш друг Ян, – сказал он неторопливо, пробуя каждое имя на вкус, – писал мне записки, куда вы отправились. Оставлял следы, такие удобные стрелочки мелом на стенах, чтобы, не дай бог, я не заблудился в этих коридорах. Очень благородно, не правда ли?

Скверное чувство, тяжелое и липкое, накатывало все сильнее. Ян впервые в жизни ощутил себя не просто глупым или неудачником, как бывало раньше, а предателем, пусть даже несправедливо. И эта мысль жгла так сильно, что хотелось исчезнуть, раствориться в каменных стенах, лишь бы никто не видел его лицо.

Мирон вздрогнул, лицо его резко побледнело. Он едва заметно прищурился, губы дрогнули, и в голосе его просквозил яд:

– Ты… предатель…

Он сделал шаг вперед, словно готов был броситься на Яна и вцепиться в него, но в тот же миг Полина, действуя быстрее мысли, схватила его за руку. Ее пальцы вцепились крепко, почти болезненно, и она шепотом, едва слышным, но настойчивым, сказала:

– Потом.

Мирон дернулся, хотел вырваться, но встретил ее взгляд – твердый, спокойный, как камень. И замер. Его грудь вздымалась часто, глаза метались, но он остался на месте.

Дед Андрей же шагнул вперед и медленно, почти театрально обвел помещение руками. Каменные своды, темные арки, узкие проходы – все это словно стало его сценой. Он поднял голову, и голос его прозвучал торжественно, даже торжествующе:

– И вот оно. Сокровище Степана. Все, к чему он шел, все, что скрывал, все, ради чего я терпел, выжидал и смотрел из тени. Я не только бессмертен… – он задержал паузу, и в его глазах блеснула хищная радость, – я теперь и богат.

Его слова гулко отозвались в каменных стенах, а вместе с ними в воздухе разлилось ощущение, что ловушка захлопнулась.

Он засмеялся. Сначала тихо, хрипло, потом громче.

– А теперь, – сказал он, резко обрывая смех, – хватит болтать.

Дед Андрей подошел к Николаю, забрал у него пистолет и сказал:

– Зови остальных.

Николай кивнул, взял фонарь и исчез в проходе. Сам дед Андрей остался стоять напротив Евфимии и подростков, держа оружие наготове. Его лицо вновь стало холодной и сдержанной маской.

Через несколько минут в проход один за другим стали входить незнакомцы – высокие, молчаливые, в одинаково черной одежде. Они двигались уверенно, и ничто вокруг: ни подростки, ни пистолет в руках деда Андрея, не вызывало у них ни удивления, ни тревоги. Они сразу направились к ящикам.

Мирон стоял, сжав кулаки так крепко, что побелели костяшки. Его плечи вздымались в такт дыханию, и он бросал на незнакомцев жесткие прямые взгляды – пытался запомнить лица. В нем чувствовалась сдержанная решимость, как у зверя, готового к прыжку, если будет момент.

Марина шагнула ближе к Полине и коснулась ее плеча. Та вздрогнула, но не отодвинулась. Ян подался вперед, его взгляд был прикован к деду Андрею.

Евфимия стояла неподвижно. В ее глазах читалось разочарование и боль оттого, что цель, к которой она так долго шла, сейчас уходила от нее.

Андрей поднял пистолет, слегка наклонил голову:

– Не вздумайте геройствовать. Все уже решено.

Когда последний из ящиков скрылся в глубине тоннеля, оставив за собой только затихающий гул шагов, дед Андрей опустил пистолет. Он медленно повернулся, обвел взглядом подземный зал, проверяя, ничего ли не забыли, и только потом подошел к рычагам.

Один за другим он возвращал рычаги в исходное положение. Металл скрипел, замки щелкали с глухим упрямым звуком. Стена, где прежде зиял потайной вход, зашевелилась. Кирпичная кладка застонала и начала медленно сдвигаться. Камни снова начали смыкаться, по одному возвращаясь в прежнее положение, как задвигающиеся зубья.

В этот момент Андрей вдруг громко рассмеялся; смех разнесся по подземелью, отражаясь от стен и превращаясь в злую какофонию. Он обернулся к Яну, и в его взгляде мелькнула насмешливая искра.

– Согласись, хорошо я поставил на место Мирона? – сказал он с издевкой. – Теперь он остался в дураках. Прямо так, как ты и хотел.

Слова ударили Яна, как пощечина. В этот момент стена сомкнулась окончательно, кирпичи встали на место, скрыв следы прохода. Дед Андрей отступил на шаг, торжественно улыбнулся, словно только что завершил важный обряд, и, развернувшись, пошел прочь.

Его шаги удалялись – сначала тяжелые, властные, а потом все тише и тише, пока не растворились окончательно в вязкой темноте. Казалось, сама тьма поглотила его, как поглощает все, что осмеливается в нее войти.

За закрывшейся стеной остались только они – четверо подростков и бессмертная, запертые в подземелье, где время перестало существовать, а холодные стены безмолвно напоминали: выхода больше нет.