В подземелье было холодно. Не так, как зимой: здесь не свистел ветер, не колол мороз, не белела изморозь, но воздух все равно был ледяным, густым, как вода в роднике. Эта особенная подземная стужа не касалась кожи напрямую, но проникала куда-то внутрь, вгрызалась в суставы, заползала между лопатками, оседала под ребрами. От нее не спастись ни шарфом, ни курткой – она не снаружи, она внутри. И Полина дрожала. Не от температуры, а больше от тревоги, от странного ощущения, что время здесь застыло, а стены смотрят на них.

Марина сидела на полу, прислонившись к шершавой, местами выкрашенной в темный цвет кирпичной стене.

Комната, в которую их завели, была небольшая, скорее даже не комната, а камера. По размеру чуть больше кладовки или хозблока в старом доме. В одном углу торчала труба водостока – проржавевшая, с подтеками. В другом – покосившаяся деревянная скамья. На ней лежал обломок кирпича, а рядом валялась тонкая щепка, похожая на старинное перо.

– Ну и куда это он нас привел? – тихо прошептала Полина, поджав под себя ноги и обняв колени. Голос ее звучал глухо и тонул в этой подземной тишине. На щеке прилипла выбившаяся прядь, и она не торопилась ее убирать.

– В подвал, – ответила Марина. Спокойно, почти буднично. Так можно было бы сказать: «в библиотеку» или «на третий этаж». – Очень старый. Может быть, раньше тут хранили что-то: еду, инвентарь. Что-то, скорее всего, ненужное!

Полина всхлипнула, но не от слез, скорее от нервного смеха. Он сорвался неожиданно.

– Спасибо, утешила, – пробормотала она, ткнув подбородком в колени.

– Прости, – мягко сказала Марина и, чуть наклонившись вперед, обернулась к ней. – Просто, когда очень страшно, я стараюсь представить себе самое худшее. Самое-самое. И пройти через него в голове. Если уж там справилась, в жизни справлюсь точно. Я так с контрольными делаю.

Они замолчали. Сверху слышался приглушенный гул и отдаленные голоса. Может, Мирон. Может, Ян. А может, никто. На потолке замигала одинокая тусклая лампа.

Полина поднялась и стала медленно, методично простукивать стены. Камень отзывался глухо, неохотно, как сквозь толщу лет. Она шла вдоль кладки на ощупь, царапая пальцы о выступы, и вдруг замерла. Почти у самого пола, под тонким слоем пыли, на стыке двух плит, что-то было вырезано. Осторожно, ногтем, она счистила налет – и проявились буквы: «Noli timere».

– Латинский, – сказала Марина, подходя ближе. – Знать бы еще, как переводится.

Полина кивнула. Потом вздохнула.

– А если нас здесь надолго?

– Ненадолго, – твердо сказала Марина. – Мы уже разгадали половину загадки. Осталось дожать.

Она замолчала на мгновение, потом задумчиво добавила:

– Как думаешь, Ян с Мироном справятся?

Полина криво улыбнулась:

– Если не передерутся.

Марина тяжело вздохнула:

– Это да… И почему они постоянно спорят? Они такие разные и при этом оба крутые.

Полина не удержалась и засмеялась – тихо, сдержанно, но искренне:

– Один умный, но скучный, другой веселый, но…

– …но просто не любит учиться, – закончила за нее Марина, покачав головой.

– И наша надежда только на них, – с оттенком иронии заключила Полина и снова провела пальцами по вырезанным буквам, словно спрашивая у камня, не ошибаются ли они, доверяя этим двоим.

Марина подошла к двери, встала на носочки, прислонилась ухом к двери. Где-то далеко, почти неслышно, словно дыхание сквозняка, словно шаги в другой реальности – кап… кап… кап… – звук был таким тонким, что его можно было принять за воображение. Но он повторился. И снова. И снова.

– Слышишь? – прошептала Марина.

Полина кивнула. Они обе затаили дыхание. И вдруг, неожиданно, без предупреждения, дверь со скрипом подалась вперед. Медленно и неохотно она отворилась, и на пороге появилась Евфимия.

– Выходите! – сказала она.