Полина и Мирон шли от громоздких стен Кремля в сторону совсем другой Москвы, не туристической, а деловой, академической.

Сначала свернули на Тверскую. Улица шумела, как всегда, кипела потоками машин и спешащими людьми, но для ребят будто включился другой ритм. Они шли медленно, впитывая атмосферу. Слева проплыли массивные колонны драматического театра имени Ермоловой. Дом старой Москвы: вытянутый, трехэтажный, бирюзовый с нежным намеком на морскую волну в центре каменного города. Белые лепные колонны и резные наличники придавали ему торжественность, а над центральным входом высилась арка, как открытый рот, из которого, кажется, вот-вот зазвучит голос актрисы.

На фронтоне – лепной веер с гербом и часами, строго, без лишнего. Под ним – скромная надпись «ТЕАТР им. М. Н. ЕРМОЛОВОЙ». Театр выглядел как человек в парадном костюме, который помнит все: и премьеру в тысяча девятьсот тридцатых, и перестройку, и модные спектакли двадцать первого века.

Полина на секунду задержала взгляд на окнах второго этажа, за которыми, возможно, уже зажигались софиты сцены, и буркнула:

– Интересно, сколько тут поколений репетировало мечту.

Но никто не услышал, поток машин снова потянул их вперед.

Следом, словно в ритме марша по московской классике, показался Центральный телеграф: монументальный, тяжеловесный и в то же время завораживающе правильный.

Центральный восьмиугольный объем здания напоминал башню управления: с обширным стеклянным панорамным верхом, из которого можно было бы следить за всей Тверской, если не за всей Москвой. Под ним – мозаичная эмблема с земным шаром и молнией, символ того, что отсюда когда-то шли телеграммы по всей стране.

– Тут, наверное, все еще можно отправить телеграмму, – пробормотал Мирон, но Полина фыркнула:

– Да кому она сейчас нужна? Разве что Таисии – в ее усадьбу из тысяча девятьсот одиннадцатого года.

Мирон посмотрел на грустное лицо Полины и ничего не сказал.

Дальше они пошли по Моховой. Улица немного сузилась, ветер усилился. Справа выплыл «Националь» – один из долгожителей Москвы.

– Красота-то какая… – пробормотала Полина, запрокидывая голову, чтобы рассмотреть все детали: колонны, атлантов, гирлянды.

– Здесь, кстати, останавливались все, – вставил Мирон не без гордости. – От Ленина до короля Испании.

Слева раскинулся огромный «Манеж» – белый, строгий, с высокими арками. Через дорогу – здания Московского университета.

– Универ, – шепнула Полина. – Если Ян будет продолжать общаться с Мариной, так обгонит тебя и сюда сможет поступить.

– Ну конечно, – пробурчал Мирон.

Они подошли к массивному зданию Государственной библиотеки имени Ленина, той самой «Ленинке», с которой, казалось, и начиналась вся московская ученость.

Фасад был словно из гранита времени: строгий, холодноватый, с темными колоннами, стоящими в один ряд, как часовые у вечного знания. Над входом выбитые буквы «Государственная библиотека СССР имени Ленина» и рельефные фигуры людей как символы светлого будущего. Справа сидел бронзовый Достоевский – усталый, задумчивый, с выражением вечного вопроса в глазах.

Полина и Мирон вошли внутрь. Тут было прохладно, гулко и как-то внезапно торжественно, словно шагнули не просто в здание, а в храм. Мраморный вестибюль поднимался бело-серыми колоннами, уводя взгляд к высокому кессонному потолку, где висели тяжелые люстры.

Сбоку виднелись окна, высокие, почти во всю стену, за которыми колыхалась листва и двигался город, но внутри все оставалось неподвижным, как стоп-кадр.

Мирон чуть пригнулся и сказал почти шепотом, боясь потревожить эту тишину:

– Знаешь, что в каждой старинной библиотеке есть свои призраки?

Полина скептически приподнял бровь, но промолчала.

– Здесь живет Николай Рубакин, – продолжил Мирон, явно наслаждаясь моментом. – Книговед, литератор. Завещал «Ленинке» свою библиотеку – семьдесят пять тысяч книг. Представляешь? И урну с прахом. Урну! Сначала она стояла прямо между стеллажами, потом прах захоронили на Новодевичьем, а дух остался. Ночные дежурные слышат шаги, шорохи, иногда книги вдруг оказываются на нужном месте, хотя никто их туда не клал.

– Светка бы сейчас испугалась и сбежала, – сказала Полина. – Или бы крестилась в четыре руки.

Они прошли в один из читальных залов. Простор, свет и ряды деревянных столов с зелеными лампами, как в старых фильмах. Все выглядело так, словно время остановилось где-то в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году, только компьютеры намекали, что век уже другой.

– Ну что, – прошептала Полина. – С чего начнем?

– Ищи информацию про картину, – сказал Мирон, сразу заняв место у терминала, – я буду копаться в генеалогиях и исторических справочниках.

Полина надела наушники, чтобы сосредоточиться, и тоже начала искать. За окнами шумел город, а в читальном зале, под мягким светом ламп, начиналась самая настоящая охота. Внезапно Полина вскочила, чуть не свалив стул и привлекая на себя недовольный взгляд какой-то седовласой дамы за соседним столом.

– Нашла! – выкрикнула она, а потом, сообразив, где находится, быстро добавила шепотом: – Евфимия Павловна Носова родилась в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году… хотя погоди… тут еще пишут: тысяча восемьсот восемьдесят первый и тысяча восемьсот восемьдесят третий. В общем, как всегда, чем дальше в историю, тем больше вариантов. Дочь Рябушинского, того самого, из династии российских предпринимателей. В тысяча девятьсот десятом году выходит замуж за сына фабриканта Носова. Евфимия была меценаткой, покровительствовала художникам, собирала коллекции…

Полина выдохнула, устав читать, но все же продолжила:

– А вот это мне очень нравится!

Мирон наклонился ближе.

– Ну?

Полина усмехнулась и прочитала дальше:

– Портрет, тот самый, писался художником Константином Сомовым. И кажется, он потом об этом пожалел. Не о ней! Модель ему нравилась, с ее осанкой, чертами лица, манерами… А вот платье!.. Он был в отчаянии. Потому что оно было создано Никой Ламановой – знаковой фигурой, художницей-модельером, которая одевала не хуже парижских кутюрье. Все в том платье было настолько замысловато, что Сомов едва не проклял свое увлечение деталями. Он, говорят, часами сидел над каждой складочкой, каждым узором. А Евфимия на портрете, конечно, смотрит с достоинством. Знала, кого просить.

Мирон хмыкнул и кивнул одобрительно:

– Вот теперь дело пойдет быстрее.

Он повернулся к компьютеру, быстро набрал в каталоге: «Рябушинский», выставил фильтры «газеты», «упоминания», «семья» и еще одну категорию: «книги». Спустя пару минут в интерфейсе всплыла кнопка «заказать экземпляры».

– Иду к библиотекарю, – бросил Мирон и, не теряя времени, направился к стойке выдачи.

Полина задумчиво смотрела вслед, потом прошептала:

– Рубакин, ты бы им гордился. Очень быстро нашел.

Мирон вернулся с видом человека, который только что отыскал золотоносную жилу. В руках у него были две увесистые стопки: одна из потемневших от времени газет, аккуратно сложенных и перевязанных тонкой шелковой лентой, как будто кто-то заботливо готовил их к чтению еще лет тридцать назад; вторая – книги, старые, с потрепанными корешками и пылью в уголках страниц. Одна из них – с зеленым тканевым переплетом и выбитым золотом заголовком.

– Горячее с доставкой, – сказал он и осторожно водрузил оба груза на стол.

Газеты он сразу протянул Полине:

– Вот, держи. Здесь упоминания семьи Рябушинских и пара публикаций про Носову. Обрати внимание на «Русскую мысль» и «Утро России» – особенно за тысяча девятьсот двенадцатый и тысяча девятьсот четырнадцатый год.

– Спасибо, – с придыханием сказала Полина, благоговейно беря верхнюю газету.

Раскрыла одну из газет. На обороте выцветшая реклама дамских перчаток и кондитерской «Эйнем».

Мирон же с довольным видом уселся, потянул к себе первую книгу, просмотрел оглавление, потом указатель имен. Листал неспешно, прикасаясь к биографиям как к нитям, ведущим к ответу. Медленно оторвался от страницы, потом еще раз перечитал абзац, не веря своим глазам. Губы его едва заметно шевелились, он следил за словами, проглатывая их вместе со смыслом, втягивал связями, тянущими за собой целую эпоху.

– Нашел, – тихо сказал он, но так, что Полина сразу подняла голову.

Он подтянул стул поближе, разложил на столе раскрытую книгу и начал зачитывать вслух, словно разговаривал с самой библиотекой:

– «Среди звучных имен коллекционеров старой Москвы особенно примечательно имя Евфимии Павловны Рябушинской-Носовой. Она представляла собой завершающее поколение прославленной династии Рябушинских в дореволюционной России. Из восьми ее братьев особенно выделялись Степан Павлович – хозяин легендарного особняка на Малой Никитской, Дмитрий Павлович – ученый в области аэродинамики и Николай – художник и меценат, покровительствовавший журналу „Золотое руно“…»

Полина вытянулась над страницей:

– Ух ты, она была одна из пяти сестер, но единственная, кто стал такой же известной, как братья… И даже эксцентричнее, чем они?

– Ну, судя по описанию, да, – кивнул Мирон, и глаза у него сверкнули. – И слушай дальше. Это важно.

Он перелистнул страницу, и голос его чуть понизился, стал почти шепотом:

– Степан Павлович Рябушинский. Родился в Москве в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году, умер в эмиграции, в Милане, в тысяча девятьсот сорок втором. Банкир, коллекционер, меценат. Один из самых ярких представителей старообрядческой династии Рябушинских. Руководил семейным предприятием, строил банки, а еще открыл первый в России автозавод. Представляешь?

Он перелистнул страницу, задержался на одном абзаце и продолжил:

– А вот что интересно: Владимир и Степан Рябушинские собирали иконы. К тысяча девятьсот четырнадцатому году у них была одна из лучших коллекций в Москве. Настоящие шедевры. Они даже открыли свою реставрационную мастерскую и писали статьи о древнерусской живописи.

Мирон поднял глаза:

– «После революции Степан уехал в Милан, а в Москве осталась его коллекция. Часть икон большевики вывезли и передали в музеи. Остальное – утрачено. „Не имело художественной ценности“ – официальная формулировка. Но в числе утраченного были и редчайшие византийские образы, и древнерусские шедевры, включая иконы „Спас Ярое Око“, „Богоматерь Огневидная“…»

– Вот это да, – только и могла выдохнуть Полина.

Мирон замолчал и посмотрел на Полину, которая что-то искала в телефоне.

– Смотри! Вот он! – Полина ткнула пальцем в экран.

Мирон подтянулся поближе. На экране была старая выцветшая фотография. Мужчина лет сорока с крепким подбородком и аккуратной бородой в элегантном, безупречно сидящем костюме. Он позировал в профиль. Высокий жесткий воротник, накрахмаленный до белизны, подчеркивал вытянутую шею, а безупречно завязанный галстук выдавал человека, привыкшего к формальностям и статусу. Руки скрещены на груди, взгляд прямой, с ноткой задумчивости и железной воли.

– Это он? – прошептал Мирон.

– Степан Павлович Рябушинский собственной персоной, – кивнула Полина.

– Значит, нам надо в его дом! – Мирон чуть ли не подпрыгнул от возбуждения. – Особняк Рябушинского. На Малой Никитской. Самое важное, он сейчас музей. И открыт!

– Но почему не в дом к его сестре? – спросила Полина.

Мирон перелистнул несколько страниц и сказал:

– Здесь есть список украшений, которые были найдены в его доме, и там как раз указано кольцо с сапфиром и рубинами.

Он посмотрел на одноклассницу с вызовом:

– Ну что, погнали?

Мирон захлопнул книгу, медленно, с весом, словно ставя точку.

– Погнали, – сказала Полина, уже вставая со стула.

Мирон задержался лишь на секунду, бросив взгляд вверх, на резной потолок зала, и шепнув:

– Спасибо, Рубакин.