Через три часа после взрыва улицу перекрыли на протяжении от Рехте Бангассе до Шварценбергплац. Ам Моденапарк была оцеплена полностью. Солдаты с винтовками наперевес стояли через каждые двадцать шагов, лица у них были постные, словно их оторвали от завтрака и поставили сюда в наказание.

Полицейский обер-комиссар комиссариата района Ландштрассе Штайнбокк разместился в комнате дворника на первом этаже жёлтого дома, того самого, у которого взрывом выбило все рамы. Штайнбокк сидел за обшарпанным столом, который сюда притащили неизвестно откуда.

Детектив Бруннер стоял навытяжку, хотя оба знали, что формальность эта лишняя. Детектив был человеком старой школы. Мятый сюртук, прокуренные усы, глаза с красными белками. Он работал на месте с восьми сорока утра.

– ...пять погибших, – говорил Бруннер. – Те кто были в машине – генерал, адъютант, шофёр. Тела фрагментированы, полная идентификация возможна только по форме и личным вещам. Врач говорит, что от генерала осталось мало. Двое случайных прохожих. Семнадцать человек ранено, отправлены в больницу. Проведен поквартирный обход. Как обычно, результата не дал. Никто ничего не видел.

Штайнбокк кивнул, не поднимая глаз от бумаги. Он был толст, лысоват, и в расстёгнутом мундире выглядел не столько начальником, сколько человеком, которого оторвали от обеда.

– Что со стройкой?

– Рабочие-венгры, тринадцать человек. В момент взрыва отсутствовали. Ещё не приступили к работе, они начинают в девять. Говорят, вчера посторонних не было. Прораб рассказал, что утром приходил какой-то чех, строитель, он его не знает, спрашивал про бетонные работы, он его отправил к хозяину. Подробностей не помнит. Трое рабочих сказали, что могут описать этого чеха. Один венгр, молодой, видел этого типа вблизи. Сидел с ними на лесах. Человек с банкой краски. Говорил по-чешски. Предлагал ему табак – тот отказался, потом ушёл. Когда – не помнит. Словесный портрет мы составили, но он некачественный. Очки, усы, кепка. Черты лица никто не рассмотрел.

Штайнбокк поднял глаза.

– То есть человек, которого никто не знает, сидел на лесах, откуда просматривается место взрыва, и ушёл. Это всё?

– Нет, господин обер-комиссар. Полицейский, который первым оказался на углу, встретил человека в костюме. Тот сказал, что его контузило, и ушёл в сторону Ам Хоймаркт. Описание совпадает с кепкой – чех, очки, усы. Лицо он не запомнил.

Штайнбокк откинулся на стуле. Стул жалобно скрипнул.

– Полицейский не проверил документы и отпустил подозрительного человека просто так?

– По его словам, это было сразу же после взрыва, минуты не прошло. Он растерялся. Это объяснимо, господин обер-комиссар.

С улицы донеслось тарахтенье мотора, потом голоса у оцепления. Штайнбокк посмотрел в окно, из которого была видна только часть Нойлинггассе и чья-то серая машина, остановившаяся у козлов.

– Приехали, Эвиденцбюро, – сказал он. – Идите встречайте вы. Я буду здесь.

Бруннер вышел. Штайнбокк взял со стола остывшую чашку кофе, отпил, поморщился. Поставил чашку, поправил на столе бумаги так, чтобы они лежали аккуратной стопкой. Через минуту в дверях показался Бруннер, а за ним – невысокий подтянутый мужчина в светлом плаще. Фетровую шляпу он держал в руке. Он был сухощав, с тонкими чертами лица и аккуратными прусскими усиками. Голос тихий, почти вкрадчивый.

– Ронге, – представился он. – Эвиденцбюро.

Штайнбокк кряхтя поднялся, протянул руку.

– Обер-комиссар Штайнбокк, полицейское управление Вены. Чем обязан?

Ронге оглядел комнату, нашёл свободный стул, придвинул его к столу, сел. Шляпу положил на колени.

– Я так понимаю, у вас всё под контролем, – сказал он. – Но начальство хочет, чтобы кто-то из нашего бюро присутствовал. Формально. Я не буду мешать.

Штайнбокк посмотрел на него. Ничего не сказал.

– Мне нужно посмотреть, побеседовать с экспертами, свидетелями, – добавил Ронге. – Составить своё впечатление. Вы понимаете.

– Хорошо.

– Если вы расскажете, что уже сделано, я не буду отвлекать ваших людей.

Штайнбокк помолчал. Потом кивнул в сторону стопки бумаг.

– Протоколы опросов свидетелей, предварительные выводы саперов, словесный портрет подозреваемого. Установлены места, куда установили мину и откуда произвели подрыв. Обнаружен склад в подворотне, следы динамита. На месте работает детектив Бруннер. Он вам всё покажет.

– Можно посмотреть? – Ронге кивнул на бумаги.

Штайнбокк подвинул ему папку. Ронге листал быстро, не вчитываясь, пробегая глазами. Закончив, закрыл, положил обратно.

– Эксперт по взрывчатке здесь?

– Да, на месте. Работает.

– Я хотел бы с ним поговорить. И посмотреть на леса. И склад. С вашего позволения.

Штайнбокк опять помолчал. Потом сказал:

– Я полагаю, мое позволение вам не требуется. Бруннер, проводите господина майора.

– Вот как, вы даже звание мое знаете, – усмехнулся Ронге.

– Ну так мы всё-таки полиция.

***

На улице солнце стояло высоко, тени от лесов падали острыми полосами. Воронка зияла посреди проезда, вокруг неё – ограждение из мешков с песком. Двое сапёров курили у ограды парка. Эксперт, человек лет сорока, в заляпанном грязью полевом кителе цвета «пепельно-щучий» с погонами капитана, сидел на корточках у края воронки и держал в руках какой-то обломок металла.

– Капитан Линхардт, – представил его Бруннер. – Лучший по взрывчатке в Вене.

Ронге подошёл, присел рядом.

– Можно? Я хотел бы спросить – что за взрывное устройство?

Капитан поднял глаза, посмотрел на него без интереса, повертел в руках обломок. Это был кусок железа, изогнутый, с рваными краями, на внутренней стороне – следы нагара.

– Направленный фугас, – сказал он. – Самоделка, но сделано хорошо. Направляющий стакан из куска металла. Взрывчатка – динамит. Сколько там её было, пока сказать трудно. Но с большим запасом. Заложили в коллекторе под решёткой, направили вверх. Подрыв от электродетонатора. Проводку мы нашли, она ведёт в сторону лесов. Там, на втором ярусе, стоял коммутатор. Тоже кустарный. Батарейное питание.

Ронге кивнул.

– Вы ведь разбираетесь в таких делах. Вам это что-то говорит?

– Только то, что, готовились тщательно, грамотно, – ответил капитан. – Но вот что странно. Если бы это был подрывник-профессионал, он бы подобрал заряд точнее.

Ронге помолчал, разглядывая воронку, потом встал, отряхнул колени.

– Бруннер, можно посмотреть на леса?

Бруннер повёл его к стройке. Брезент колыхался на ветру. Ронге полез наверх, Бруннер за ним. На втором ярусе, в том месте, откуда открывался вид на перекрёсток, брезент был разорван – узкая щель, прикрытая лоскутом. Ронге присел на доски. Осмотрелся. Под ногами – окурки, пятна засохшего раствора. В углу лежал обрывок мешковины и два огрызка провода.

– Здесь стоял коммутатор, – сказал Бруннер. – Эксперты отпечатков не нашли. Тот тип был в перчатках. Обычные хлопчатобумажные. Мы обнаружили их в каморке.

Ронге кивнул.

– Отсюда он видел решётку, – продолжал Бруннер. – Удобное место.

– Я прочёл в рапорте, кто-то из рабочих говорил, что утром на лесах был посторонний. С банкой краски.

– Да. Он сидел вон там, – Бруннер показал на другой ярус, чуть ниже. – Говорит, что человек поднялся к ним, потом просто сидел. Потом ушёл. Говорил по чешски.

– Как выглядел?

– Да никак. Среднего роста, в рабочей одежде. Брезентовые штаны, халат в известке, кепка, усы, очки дурацкие. Точно описать никто не может.

Они спустились вниз, прошли к подворотне. В проходе было темно, пахло сыростью. Железная дверь в каморку стояла открытой. Ронге вошёл внутрь. Маленькое помещение. Мешки с цементом в углу, деревянный поддон. Бруннер стоял в дверях, не заходя.

– Здесь он переодевался и хранил взрывчатку, – рассказывал Бруннер. – Пришёл в костюме, снял, надел рабочее. Ушёл. Вернулся, переоделся обратно, вышел. Как приносил компоненты для мины – никто не видел. Мы нашли целый ворох улик – одежда, инструменты, провода, следы динамита. Никаких отпечатков.

– Следы динамита?

– Да. Он «потеет», остаются маслянистые пятна с характерным запахом. Нитроглицерин. Вон там на полу, у стены.

Ронге вышел из каморки, постоял во дворе. Солнце светило сквозь сетчатый забор, рисовало тени на земле.

– Полицейский, который встретил его на углу, где сейчас?

– Здесь, в оцеплении.

– Я хочу с ним поговорить.

Бруннер взглянул на него.

– Это к обер-комиссару.

Ронге кивнул.

Они вернулись в комнату дворника, где Штайнбокк всё так же сидел за столом. Ронге сел напротив.

– Я осмотрел всё, что меня интересовало. Хорошая работа, обер-комиссар.

Штайнбокк не отреагировал.

– Мне необходимо поговорить с тем полицейским, – продолжил Ронге. – Я понимаю, что это ваш человек. Я не собираюсь его допрашивать. Просто мне надо составить впечатление о подозреваемом, вы понимаете.

Штайнбокк смотрел на него, выдержал паузу. Потом кивнул Бруннеру.

– Приведите сюда этого Веберлингера.

Через пять минут в комнату вошёл молодой полицейский в измятом кителе. Он держался прямо, но руки дрожали. Штайнбокк кивнул на стул.

– Садитесь, Веберлингер. Господин из Эвиденцбюро хочет с вами побеседовать, – обратился он к полицейскому.

Веберлингер сел. Ронге повернулся к нему и начал говорить тихо, почти дружелюбно.

– Говорят, утром вы встретили здесь подозрительного человека?

– Так точно. Я дежурил на Беатриксгассе. Услышал взрыв, увидел дым. Я подбежал, но там... – он запнулся. – Там уже были люди. Раненые. Я не знал, что делать.

– Хорошо. Успокойтесь. Вы встретили человека, который шёл от места взрыва. В костюме, шляпе. Расскажите подробнее.

– На углу Ам Моденапарк и Байернгассе. Человек в костюме и шляпе, приличный на вид. Средних лет, брюнет. Очки. Усы как у вас. Я спросил, что случилось. Он заговорил по-чешски, потом по-немецки, сказал, что не слышит. Что его контузило на стройке. Показал на ухо. И пошёл дальше.

– В какую сторону?

– К Ам Хоймаркт.

– Вы запомнили лицо?

– Обычное лицо, ничего примечательного, без примет.

– Как он держался? Спокойно, испуганно, нервничал?

– Шёл как контуженный, его слегка пошатывало. Я сначала подумал, что пьяный.

Ронге кивнул.

– Вы больше ничего не запомнили?

– Никак нет.

– Спасибо.

Ронге повернулся к Штайнбокку.

– Этого достаточно. Я отмечу в докладе ваше содействие.

Штайнбокк молчал.

– Не буду больше вас отвлекать. Если появятся новые данные, мы будем признательны, если вы поделитесь. Взамен мы проверим свои каналы, может быть, что-то всплывёт по чешской линии, – Ронге встал, взял шляпу.

– Чешской? – переспросил Штайнбокк.

– Подозреваемый говорит по-чешски, имеет навыки взрывника. Возможно это чех, словак, моравец. На таких людей у нас есть картотека. Я посмотрю.

Штайнбокк помолчал. Потом спросил:

– Сообщите, если что найдёте?

– Обязательно.

Ронге надел шляпу, кивнул Штайнбокку, Бруннеру, Веберлингеру и вышел.

На улице его ждал «Austro-Daimler 35 PS». Ронге не закрывал дверцу, сидел, смотрел на леса, на брезент, на воронку, у которой капитан Линхардт всё ещё возился с обломками.

***

В 15:00 в кабинете начальника полиции Вены собралось совещание. Присутствовали начальник венской полиции генерал-полковник Блазиус фон Шеух, начальник Эвиденцбюро полковник Август Урбанский фон Острымеч, двое штатских из министерства внутренних дел и, к удивлению всех присутствующих, барон фон Гизль, личный секретарь императора.

Обер-комиссар Штайнбокк докладывал стоя, держа в руках папку с протоколами.

– ...таким образом, установлено, что преступник использовал коллектор, идущий от стройки к перекрёстку. Заряд был направлен вверх, что объясняет разрушительную силу взрыва. Динамит промышленного производства, скорее всего, чешский или австрийский, точное происхождение устанавливает экспертиза. На месте обнаружены остатки провода, самодельный взрыватель. Преступник, предположительно, один. Скрылся в неизвестном направлении. Приметы установлены, ведется розыск.

– Один? – переспросил Урбанский, не поднимая глаз от стола. – Один человек, без поддержки, без организации, закладывает мину под улицей в центре Вены, убивает начальника Генерального штаба и уходит? Это невозможно, господа.

– Я не утверждаю, что у него не было сообщников, – жёстко ответил Штайнбокк. – Но мы нашли следы только одного человека.

– Почему он оставил вещи в каморке? Почему не забрал их? – спросил один из штатских.

– Потому что он профессионал. Ему надо было выиграть время, убраться оттуда как можно быстрее без улик на руках. Внешность он изменил, анализ одежды и взрывчатки ничего не даст. Он ушёл и может быть сейчас где угодно, – Урбанский по прежнему смотрел в стол. – И за ним стоит организация. В этом я уверен.

Генерал-полковник фон Шеух, молчавший до этого, откашлялся. Голос у него был тяжёлый, прокуренный.

– Версии.

Штайнбокк раскрыл папку.

– Три основные. Первая версия – сербские националисты. Мотив очевиден – генерал был главным сторонником войны с Сербией. У сербских подпольных организаций есть опыт покушений, есть агентурная сеть, есть доступ к взрывчатке. Вторая версия – чешские радикалы. Динамит, возможно, чешского производства, преступник говорит по-чешски, использовал легенду чешского рабочего. Третья версия – внутренний заговор.

– Что вы имеете в виду? — спросил Гизль.

– Круг лиц, которые имели бы выгоду от смерти генерала. Определённые круги при дворе, недовольные его воинственностью. Возможно, венгерские политики, опасавшиеся войны. Возможно...

– Довольно, – оборвал его Шеух. – Версия о внутреннем заговоре не подлежит обсуждению.

В комнате повисла тишина. Урбанский поднял глаза, посмотрел на Шеуха, потом снова уставился в стол.

– Сосредоточимся на сербском и чешском следах, – закончил Шеух. – Штайнбокк, к вечеру мне нужен полный отчёт. Барон, передайте его величеству, что мы делаем всё возможное. Урбанский, я бы рекомендовал вашим людям проверить все связи с Белградом и Прагой.

– Всенепременно, – произнес Урбанский. – Благодарю за совет, но мы сами разберемся, чем нам заниматься, господин генерал-полковник.

Личный секретарь императора выдержал паузу, осмотрел собравшихся и подвел итог:

– Я доложу императору. Совещание закончено, можете быть свободны, господа.

***

Вечером того же дня небо над Рингштрассе было по прежнему ясным, но в воздухе что-то изменилось. Трамваи ходили по расписанию. Платаны стояли зелёные. Но появилось что-то невидимое, тяжёлое, словно город накрыли колпаком.

Вечерние газеты вышли с опозданием на два часа, и это было первым признаком того, что обычный порядок вещей нарушен.

«Нойе Фрайе Прессе» посвятила взрыву всю первую полосу и ещё две внутренних. Траурная рамка, портрет покойного, длинный перечень должностей и заслуг. Передовица была выдержана в сдержанно-скорбном тоне.

«Вчерашнее злодеяние на Нойлинггассе не имеет прецедентов в истории империи. Начальник Генерального штаба, барон Франц Конрад фон Гётцендорф, пал жертвой покушения, дерзость которого не оставляет сомнений в его политической подоплёке. Мы выражаем искренние соболезнования императорскому дому и военному ведомству. Настало время спросить с тех, кто отвечает за безопасность высших сановников. Город, который спит, это город, который сдается без боя».

В отделе происшествий, под сухим полицейским отчётом, мелким шрифтом сообщалось, что, помимо генерала, погибли шофёр и адъютант, а также двое случайных прохожих – служащий магистрата и пенсионер-инвалид, который, по свидетельству очевидцев, просто сидел на скамейке с газетой. Раненых было семнадцать, из них четверо – тяжело.

«Рейхспост» вышла с кричащим заголовком через весь лист.

«СЕРБСКАЯ РУКА. ПАНСЛАВИЗМ НАНЁС УДАР В СЕРДЦЕ ИМПЕРИИ»

Текст был написан в привычной для этой газеты манере – горячечной, с многократными восклицаниями и призывами к решительным действиям.

«Террор, который до сих пор безнаказанно царил в Белграде и Сараево, добрался до Вены! Бомбы и динамит – вот язык, на котором с нами говорят наши враги. Императорская армия требует ответа. Мягкотелость министерства иностранных дел обходится нам слишком дорого. Время переговоров прошло. Настало время меча!»

Корреспондент газеты, побывавший на месте взрыва, живописал «кровавые ошмётки мундира», «воронку, из которой до сих пор сочится кровь и вода» и «стены домов, посечённые осколками, как лица ветеранов турецких войн». В конце статьи содержался прямой намёк на то, что «определённые круги» в правительстве, возможно, знали о готовящемся покушении, но предпочли закрыть глаза, чтобы не портить отношений с «закулисными сербскими игроками».

«Арбайтер-Цайтунг» вышла с заголовком более сдержанным, но ядовитым.

«ГЕНЕРАЛ, КОТОРЫЙ ТОРОПИЛ ВОЙНУ, ПОЛУЧИЛ ЕЁ РАНЬШЕ, ЧЕМ ОЖИДАЛ»

В передовице социал-демократического органа не было и следа траура по Начальнику Генерального штаба, которого газета на протяжении многих лет называла «главным поджигателем Европы». Тон был издевательски-спокойным.

«Господин фон Гётцендорф, который в каждом своём меморандуме требовал вторжения в Сербию, Италию, Черногорию и, кажется, на Луну, стал жертвой того самого насилия, которое он так усердно культивировал. Не нам оплакивать человека, годами твердившего о превентивной войне как о высшем проявлении государственной мудрости. Мы лишь заметим, что его гибель – это трагедия не для Австрии, а для тех промышленных кругов, которые финансировали его милитаристскую истерию. Что касается версии о сербском заговоре, мы рекомендуем нашим коллегам из буржуазной прессы вспомнить, как быстро и охотно венская полиция находит сербский след, когда требуется отвлечь внимание от собственной нерадивости».