Он сидел у окна в кафе на Рингштрассе. Перед ним на мраморном столике остывал меланж, жирная пенка уже успела схватиться плёнкой. Официант в белом фартуке давно перестал подходить, поняв, что этот господин не собирается делать новый заказ.

Стекло было чисто вымыто, и улица просматривалась хорошо. Напротив, через широкую ленту бульвара, возвышалось здание Военного министерства – массивная, величественная постройка из светлого камня, которую архитектор, видимо, проектировал с мыслью о вечности. Пилястры, руст, скульптурный фриз, огромный бронзовый орел над главным входом. Всё это должно было внушать уважение, и, судя по тому, как прохожие равнодушно скользили взглядом по фасаду, оно давно перестало внушать что-либо, кроме скуки. Скучно было даже маршалу Радецкому, судя по выражению его бронзового лица.

По Рингштрассе прошел кремово-красный, цвета «винеррот», трамвай. На открытой площадке теснились пассажиры. Трамвай останавливался у министерства, выпустил одних, принял других, и это походило на исправный, заведённый кем-то механизм, который никогда не ломается.

На улице было тепло, платаны уже покрылись молодой листвой, и их тени ложились на гранитные парапеты, где несколько стариков в сюртуках читали газеты. Никто не торопился. Вена в мае – это город, который уверен, что лето будет долгим, осень – щедрой, а зима – просто поводом пересесть из кафе в кондитерскую.

На тротуарах было оживлённо. Офицеры виднелись на каждом шагу – пехотные в серо-голубом, драгуны в светло-синих мундирах, артиллеристы в тёмно-коричневых. Они напоминали ему разноцветных волнистых попугайчиков. У входа в министерство двое генштабистов с алыми лампасами на брюках курили, разговаривая о чём-то с лёгким, расслабленным выражением лица, которое бывает у людей, которым некуда спешить. Их сапоги блестели, аксельбанты отливали золотом. Всё в них было правильно – выправка, пробор, угол наклонённой фуражки. Кроме одного. Он видел, как эти люди умели отворачиваться и делать вид, что это их не касается. Карательные экспедиции, сожженные деревни, заложники. Старики, дети, беременные женщины. Этим господам не было до них никакого дела.

Он смотрел на них сквозь стекло, и ему казалось, что он рассматривает музейные экспонаты. Он подумал, что всё это – трамваи, офицеры, дамы в шляпах, старики с газетами – через несколько недель будет выглядеть иначе. Ему не было их жалко. Он чувствовал только холодное, профессиональное любопытство, похожее на любопытство натуралиста, который рассматривает под стеклом муравейник, зная, что скоро перевернёт его палкой.

По Рингштрассе, со стороны Шварценбергплац, бесшумно выкатился чёрный автомобиль. «Gräf & Stift» – он узнал марку по высокой радиаторной решётке и солидному, чуть тяжеловесному кузову. На левом крыле, на коротком древке, трепетал маленький вымпел – квадратный, с австро-венгерскими цветами и золотым шитьём. Штандарт начальника Генерального штаба. Автомобиль двигался неторопливо, с величественным достоинством.

Время 8:30.

Начался спектакль. Постовой полицейский, стоявший на углу, замер, щёлкнул каблуками и вскинул руку к фуражке так резко, что его белый китель вздулся на спине. У входа в министерство двое офицеров, ещё секунду назад лениво обсуждавших утренний выпуск «Нойе Фрайе Прессе», мгновенно вытянулись во фронт. Пожилой майор, с газетой в руках, даже не успел её сложить – так и застыл с развёрнутым листом, прижимая его к бедру, пока отдавал честь.

Автомобиль тем временем не спеша подкатил к подъезду министерства. Охраны не было. Только шофёр в тёмной ливрее, адъютант, и на заднем сиденье фигура в сером походном мундире с алыми лампасами. Начальник Генерального штаба Австро-Венгрии, барон Франц Конрад фон Гётцендорф. Он был первым в его списке.

Автомобиль остановился. Адъютант выскочил, открыл дверцу. Гётцендорф вышел, одёрнул китель, не глядя на вытянувшихся в струнку часовых, и неспешно направился ко входу. Фуражка сидела на его голове с той идеальной, чуть наклонной посадкой, которую можно было выработать только годами ежедневного созерцания собственного отражения.

Перейра подозвал официанта, расплатился, оставив на блюдце мелочь. Выходя, он ещё раз взглянул на Военное министерство – на его орла, пилястры, Радецкого и величественные окна.

***

Перейра свернул на Нойлинггассе. Улица была узкой, вымощенной булыжником, тротуары едва вмещали двоих. Дома здесь стояли вплотную. Это была тихая, спокойная улочка. Здесь проживали в основном работники посольств и прочая почтенная публика.

Он шёл не спеша. До перекрёстка с Ам Моденапарк оставалось шагов сорок, когда он увидел стройку.

Парк Моденапарк был небольшим, вытянутым в длину, с огромными старыми деревьями, кустами и скамейками. В глубине, за железной оградой, велись строительные работы. Два смежных дома перестраивали – фасады были обтянуты брезентом, торчали леса из сосновых жердей, кое-где виднелась свежая кирпичная кладка. Рабочих было много, они таскали тачки с раствором, сколачивали опалубку, перекликались на венгерском. В Вене было полно венгров – дешёвая рабочая сила, которую империя высасывала из своих восточных провинций.

На него никто не обратил внимания. Он прошёл мимо, отметив, что строительные леса выходят почти к самой ограде парка. Брезент колыхался на слабом ветру, скрывая от случайных взглядов то, что делалось за ним.

В глубине переулка он нашёл подворотню. Тёмный, пахнущий сыростью проход во внутренний дворик. Раньше тут был выход в парк, но теперь он использовался рабочими. Под землей тянули коммуникации, и здесь был вход в подвал и коллектор. Сам дворик был сейчас закрыт импровизированным забором из сетки. Это хорошо, дворник не будет мешать. У стены под аркой была низкая железная дверь. Он вытащил ключ. Замок повернулся с легким щелчком.

Каморка была тесной, метра два на полтора. Возле боковой стены – груда мешков с цементом. В дальней стене – дверь, вход в подвал. На гвозде висела спецовка из грубого брезента, замызганная извёсткой. Он снял пиджак, брюки, шляпу, аккуратно повесил на гвоздь. Натянул широкие брезентовые штаны с лямками. Затем халат, серый, в известковых потёках, застегнул на все пуговицы. В кармане халата была кепка с козырьком, он одел ее, надвинул на глаза. Взял в руки банку с краской, стоявшую в углу, и вышел, не запирая дверь.

На стройке он смешался с рабочими. Никто не спрашивал, кто он. Венгры перекрикивались между собой, не обращая внимания на человека с банкой краски. Он заговорил по чешски с пожилым прорабом – тот махнул рукой, показав, чтобы его оставили в покое.

Перейра забрался на леса со стороны парка. Отсюда был виден перекрёсток Нойлинггассе и Ам Моденапарк. Посредине дороги, прямо на линии движения из Райснерштрассе к Рингштрассе, – квадратная чугунная решётка ливневого стока.

Он знал, что Гётцендорф выезжает из дома ровно в 8:15 утра. Значит, на этом перекрёстке он будет в промежутке от 8:20 до 8:25, вне зависимости ни от чего, ведь он немец. Скорость – не больше пятнадцати километров в час. Машина – «Gräf & Stift». Длина пять с половиной метров, колесная база три и шесть десятых метра, вес две с половиной тонны. Ведущий мост задний. Решётка расположена точно по центру проезда, объехать её невозможно, дорога сужена из-за ремонта коммуникаций.

Он знал, что под этой решёткой – коллектор глубиной около метра. Он смотрел на решётку сверху, сквозь редкую листву платана. Солнце било в глаза, отражаясь от окон домов. Рядом на лесах венгры курили и смеялись чему-то своему. Один из них, молодой парень, протянул ему кисет с махоркой. Он покачал головой, улыбнулся и сказал по-чешски: «Спасибо, не курю».

Перейра просидел на лесах ещё минут десять, наблюдая. Всё было в порядке. Он спустился и вернулся в каморку в подворотне. Сейчас надо было сделать очень важное дело.

Он задвинул щеколду. Света в каморке было мало, но глаза уже привыкли. Перейра подошёл к груде мешков с цементом в углу. Мешки были старые, пыльные, сложенные на деревянном поддоне. Он отодвинул два верхних, они оказались лёгкими, почти пустыми, внутри был только намёк на цемент. За ними, в зазоре между поддоном и стеной, стоял брезентовый вещмешок, перетянутый верёвкой, и холщовая сумка. Рядом – две металлические штанги с резьбой, полметра каждая, переходная муфта, чугунный подпятник и большой металлический отражатель – стакан с воронкой на дне, вырезанный фрезой в куске металла. Эта штука весила почти двадцать килограммов и вызывала у него наибольшее беспокойство.

Внутри вещмешка были аккуратно уложенные динамитные шашки. Пять килограммов, россыпью по четверть килограмма каждая, обёрнутые в вощёную бумагу. Запах динамита – сладковато-приторный – ударил в нос.

В холщовой сумке была коробка из жести, кожаные мешочки для динамитных шашек, моток телефонного провода и инструменты. Он взял жестяную коробку. Откинул крышку. Внутри, в гнёздах из ваты, лежали четыре медные гильзы электродетонаторов.

Он надел на кепку налобный электрический фонарик, закинул штанги, крепко перевязанные веревкой, за спину, вещмешок и сумку повесил на плечо, взял в руки отражатель и, чертыхаясь вполголоса по-чешски, отворил ногой дверь в подвал.

Луч высветил бетонные стены. Подвал оказался просторным, сводчатым, с несколькими кирпичными колоннами. Пол – утрамбованная земля с пятнами цементной крошки. В дальнем углу, возле трубы, чернел проём. Коллектор.

Перейра подошёл. Проём был почти квадратным, метра полтора на полтора, без двери. Оттуда тянуло сыростью и холодом. Он присел, посветил внутрь. Коллектор уходил вперёд, в темноту. Высота – больше двух метров, можно идти в полный рост. Стены – бутовый камень с цементной кладкой. По дну шли какие-то чугунные трубы.

Он шагнул внутрь. Идти надо было прямо, метров семьдесят, практически до самой Нойлинггассе. Там коллектор начинал сужаться. Сначала незаметно, потом резко. Высота упала до метра двадцати, потом до метра. Дальше можно было только ползком.

Перейра заранее выключил фонарик, здесь было светло – свет падал через решетку коллектора. Снаружи доносился шум улицы – звук шагов по мостовой, голоса прохожих. Ползать пришлось два раза – сначала с отражателем, затем со всем остальным.

Пол был мокрым, в мелкой грязи. Он не обратил на это внимания. Главное – не стукнуть металлом о стены, не наделать шума. Он прополз метров восемь. Потолок поднялся снова – до метра, потом до полутора. Он встал на колени, потом выпрямился. Здесь, прямо над головой, был люк. Чугунная решётка. Он осторожно попробовал пошевелить её руками. Как он и рассчитывал, она была закреплена намертво на четырех огромных ржавых болтах. Оставалось упереть в неё отражатель и смонтировать заряд.

***

Перейра вернулся в каморку через полчаса. Всё лишнее – пустой вещмешок, жестяную коробку, остатки бумаги и провода, инструменты – он засунул в сумку. Кепку засунул в карман, скинул халат и брезентовые брюки, расправил пиджак и надел шляпу. Постоял минуту перед дверью, прислушиваясь и наблюдая за улицей через небольшую щель.

Затем вышел, запер каморку и пошёл по направлению к Рингштрассе, на ходу поправляя шляпу, превращаясь в обычного господина в приличном костюме. Солнце стояло уже высоко. Платаны шелестели листвой. По улице прошла нянька с коляской, не глядя на него. Громыхнув по булыжнику, проехал извозчик с двумя дамами в больших шляпах. Они смеялись и не смотрели по сторонам.

Он улыбнулся им вслед – вежливо, как улыбаются незнакомым людям в хорошую погоду.

***

Он пришёл на следующее утро, затемно. Леса стояли пустыми, брезент колыхался на утреннем ветру, пахло сырым деревом и известкой. Рабочие-венгры появятся только к девяти. Он знал их расписание лучше, чем они сами.

Перейра забрался на второй ярус, в то самое место, где сидел вчера. Брезент перед ним был разорван – узкая вертикальная щель, от пола до груди, прикрытая снаружи болтающимся лоскутом. С улицы его не было видно. Он видел всё.

Он достал фугасный коммутатор. Деревянная коробка с сухими батареями внутри, сверху – две клеммы, большая красная кнопка и гнездо для предохранительного ключа. Провод, выведенный вчера из коллектора, лежал тут же, на досках, замаскированный куском мешковины. Два оголённых конца он прикрутил к клеммам коммутатора. Оставалось только ждать.

Улица внизу постепенно оживала. В 7:20 мимо прошёл дворник в тужурке с медными пуговицами – неторопливо, с метлой на плече. Он свернул в подворотню, через минуту вышел без метлы и закурил, прислонившись к фонарному столбу. В 7:35 из дома напротив вышли двое служащих в сюртуках, с портфелями, о чём-то переговариваясь. Они прошли по Нойлинггассе, не взглянув на стройку.

В 7:50 проехал извозчик. Перейра проводил его взглядом. Улица стала оживлённее. Появились офицеры – двое пехотных в серо-голубом, потом один артиллерист в тёмно-коричневом мундире. Все они шли в сторону Рингштрассе, к министерству. Никто не спешил. Вена в мае не знает спешки.

Перейра смотрел на перекрёсток. На чугунную решётку. На пустую мостовую.

В 8:10 он услышал далёкий звук мотора. Ровный, солидный, почти бесшумный на малых оборотах. Автомобиль класса «люкс». Он вставил гвоздь в гнездо предохранителя, положил палец на кнопку. Вжался в брезент, глядя в щель.

Из-за угла дома выкатился чёрный «Gräf & Stift». На крыле трепетал квадратный вымпел. Перейра не дышал, время снова потекло очень медленно, как тогда на складе. Он видел шофёра в тёмной ливрее, адъютанта на переднем сиденье. На заднем – фигуру в сером мундире с алыми лампасами. Франц Конрад фон Гётцендорф сидел, глядя прямо перед собой.

Автомобиль двигался медленно – не больше пятнадцати километров в час. Перейра следил за передним колесом. Оно катилось ровно, мягко перекатываясь по камням. Вот оно прошло край решётки. Теперь – середина автомобиля.

Он нажал на кнопку.

Взрыва он не услышал. Был только толчок – короткий, нечеловеческой силы, который ударил в грудь, в лёгкие, в глаза. И звон в ушах. Мир на секунду стал белым, потом чёрным, потом серым.

Он увидел, как автомобиль разорвало на куски и буквально вышибло вверх. Машина весом в две с половиной тонны взлетела, перевернулась в воздухе – медленно, нелепо, как игрушка, разваливаясь на части. Двигатель, тяжёлый чугунный блок, отделился от шасси и кувыркался в воздухе на высоте третьего этажа. Остальное превратилось в груду ошметок, обломков дерева и железа. Двигатель отлетел вперёд, в сторону парка, сокрушая кусты. Сама машина, то, что от неё осталось – колёса, лонжероны, обрывки кузова, клочья кожи от сидений – рухнуло вниз.

Из воронки ударил фонтан воды.

Перейра не слышал ничего, кроме звона в ушах. Он видел, как брусчатка, вырванная взрывом, превратилась в шрапнель и камни летят во все стороны – в фасады домов, в окна, в деревья. Стекла выбило в радиусе пятидесяти метров – разом, с каскадным звоном, который он не слышал, но видел, как солнечные зайчики от осколков заметались по стенам. Напротив, в доме с жёлтым фасадом, вылетели все рамы.

Он видел дворника. Тот стоял у фонарного столба, метрах в семидесяти от воронки, прижав руки к лицу. Между пальцами текла кровь. Он видел офицеров. Один лежал на тротуаре, неестественно вывернув ногу. Второй стоял на коленях, зажав уши руками. Он видел служащего в сюртуке – тот бежал, но не от взрыва, а к взрыву, и кричал что-то, размахивая портфелем. Он видел женщину. Дама в шляпе, такая же как та, что вчера смеялась в извозчике, сейчас стояла у стены и кричала.

Птицы. Сотни птиц – голуби, воробьи, галки – взметнулись из парка и с карнизов, чёрной тучей заслонив небо.

Перейра смотрел на всё это сквозь щель в брезенте. Он подумал, что немного перестарался. Пять килограммов динамита в направляющем стакане – это был не взрыв под машиной. Это был артиллерийский выстрел изнутри земли. Его, возможно, спасло то, что улица просела от взрыва в противоположную от него сторону и основной удар каменной шрапнели принял на себя ближайший дом.

Он перевёл взгляд на место, где был автомобиль. Воронка, фонтан воды, вырванные камни, посеченный фронтон здания, кусок свернутой винтом рамы, какие-то ошметки. Штандарт – маленький флажок – медленно опускался вниз, планируя, как осенний лист.

Перейра отступил на шаг от щели. Снял хлопчатобумажные белые перчатки, сунул их в карман. Он повернулся и начал спускаться с лесов. Никто на него не смотрел. Все смотрели на воронку.

Он спустился с лесов, зашёл в каморку, скинул брезентовую робу и кепку. Сунул их за мешки с цементом. Пиджак и брюки были в порядке, он только сбил ладонями пыль. Шляпу поправил перед маленьким осколком зеркала, висевшим на гвозде.

Он пошёл в обратную от взрыва сторону вдоль парка по направлению к Ам Хоймаркт.

Звон в ушах не проходил. Голова была чугунной, и каждый шаг отдавался в затылке тупой, пульсирующей болью. Только контузии не хватало. Он шёл медленно, чуть покачиваясь – вестибулярка всё ещё пыталась понять, где верх, а где низ. Сзади кричали и свистели. Он не оборачивался.

На углу, метрах в тридцати от перекрёстка, навстречу ему выбежал растерянный полицейский. Молодой парень. Белый китель, фуражка набекрень. Ему было лет двадцать пять – не больше. Он смотрел туда, где только что взлетел на воздух автомобиль, и ничего не понимал.

– Господин, не знаете, что случилось? – голос у него был высокий, почти мальчишеский, и слегка дрожал.

Перейра остановился. Посмотрел на него. Обычный парень. Такой же, каким был он сам лет пять назад. Каким он был до Боснии. Только в другой форме.

Полицейский смотрел на него растерянно, ждал ответа, и в глазах у него была простая человеческая надежда на то, что этот господин в приличном костюме сейчас скажет что-то внятное, объяснит, разжуёт, потому что сам он, полицейский, не знает, что делать.

– Не слышу. Ничего не слышу, – ответил Перейра по-чешски.

Полицейский не понял.

– Взрыв на стройке. Меня контузило. Я ничего не слышу, – Перейра перешёл на немецкий, показал на ухо. Покачал головой.

Полицейский на секунду замер. Потом кивнул – резко, по-птичьи.

– Вы в порядке? Помощь нужна?

– Нет. Просто плохо слышу.

Полицейский нелепо махнул рукой и побежал дальше, туда, откуда доносились крики.

Перейра глянул ему вслед. Белый китель мелькнул между деревьями и пропал.

На Ам Хоймаркт было почти спокойно. Солнце светило, листва на платанах шумела от ветра. Жизнь текла как обычно – извозчики, служанки с корзинами, старик с газетой на скамейке. Он остановился у витрины табачной лавки, взглянул на свое отражение, и не узнал себя. На него смотрел брюнет лет тридцати пяти или сорока, с усиками, в квадратных очках с сильной диоптрией. Выражение лица надменное и немного глуповатое. Он провел пальцем по усам, развернулся и отошел к краю тротуара.

Поднял руку. Первый же извозчик остановился. Следующие два часа он делал то, что должен был делать человек его профессии. Менял извозчиков. Садился в трамвай на одну остановку, выходил, шёл пешком в обратном направлении. Несколько раз менял одежду, оставленную в определенных местах. Смотрел в витрины, отслеживая отражения. Всё было чисто.

К половине двенадцатого он стоял у Северного вокзала. В новом костюме – сером, с иголочки – и новой шляпе. Без усов и очков. Саквояж, полученный по квитанции в камере хранения, висел в правой руке. Внутри – чистое бельё, документы на имя Антонина Новотного, деньги.

Он зашёл в вокзальное кафе. Сел у окна, заказал меланж. Чашку поставил перед собой, но не пил, просто смотрел на коричневую пенку, которая медленно оседала на стенках.

Звон в ушах почти прошёл. Голова всё ещё была тяжёлой, но мысли снова стали чёткими. Он вспомнил лицо того полицейского. Белый китель, фуражка набекрень. Глаза, в которых не было ничего, кроме растерянности.

Он отхлебнул кофе. Горькое. С перрона донёсся голос носильщика – хриплый, усталый, равнодушный. Объявляли подачу состава на Брно. Перейра поставил чашку на блюдце. Взял саквояж. Оставил на столике мелочь. Вышел на перрон. Не оглядываясь.