Через два дня после совещания в Военном министерстве специальный поезд австрийской военной миссии отошел от Северного вокзала Вены. Состав был коротким – паровоз, два пассажирских вагона первого класса и вагон-салон, оборудованный под штабной кабинет. Охрану несли двенадцать офицеров Тирольских императорских стрелков в штатском, разместившихся в первом вагоне. О цели поездки знали лишь пять человек во всей империи.

Глава делегации генерал-майор фон Войтех сидел у окна в салон-вагоне и молча смотрел на проплывающие мимо поля Нижней Австрии. Напротив него расположился полковник Хольцер, листавший технические спецификации насосов, которые им предстояло обсуждать с инженерами Круппа. Третьим членом миссии был советник министерства иностранных дел граф Агенор Глуховский, сухой, желчный дипломат старой школы с бакенбардами, спускавшимися до середины щёк. Он не произнес ни слова с момента отправления, лишь время от времени доставал из кармана часы на цепочке, щёлкал крышкой и прятал их обратно. Четвёртый участник – подполковник Генерального штаба Макс фон Чизола, офицер с безупречной выправкой и непроницаемым лицом, которому предстояло вести протокол и обеспечивать связь с Веной.

Фон Войтех понимал, что едет просить милостыню у тех, кого его собственное правительство полторы недели назад объявило вероятным противником. Он вспоминал слова эрцгерцога Леопольда Сальватора, сказанные ему накануне в личной беседе: «Генерал, вы должны получить эти насосы любой ценой. Любой. Я беру на себя ответственность перед историей за всё, что вы там пообещаете. Но без насосов через полгода у нас не будет армии».

Эти слова не выходили у него из головы, пока за окнами Богемия сменялась Саксонией, а затем и Бранденбургом.

В Берлин делегация прибыла ранним утром. На Ангальтском вокзале их встретил начальник оперативного отдела Большого Генерального штаба генерал-лейтенант граф фон Вальдерзее – сухой, подтянутый офицер с моноклем в глазу. Он общался с той особенной предупредительной вежливостью, которая не оставляла сомнений – хозяева знают о положении гостей и намерены извлечь из него максимум. Австрийцев разместили в гостевом крыле здания Военного министерства на Лейпцигерплац. Через час после прибытия, без всякой паузы на отдых, их пригласили в зал заседаний.

Помещение было обшито тёмными дубовыми панелями. На стене висел портрет кайзера в полный рост, написанный маслом, и большая карта Европы с аккуратно нанесёнными линиями железных дорог. Вдоль длинного стола, покрытого зелёным сукном, уже сидели те, от кого теперь зависела боеспособность австро-венгерской армии.

Начальник Большого Генерального штаба генерал-полковник Хельмут фон Мольтке-младший занял место во главе стола. Он выглядел уставшим – желтоватый оттенок лица, тёмные круги под глазами – но держался с той холодной отстранённостью, какая достигается лишь долгими годами пребывания у власти. Справа от него сидел генерал Эрих фон Фалькенхайн, прусский военный министр, широкоплечий, с массивными надбровными дугами и взглядом человека, который привык решать всё силой и немедленно. Слева разместился представитель «Круппа», технический директор завода в Эссене доктор Густав Крупп фон Болен, высокий, начинающий седеть мужчина в штатском, с лицом скорее учёного, чем промышленника. Далее сидели офицеры военной разведки – начальник Абтейлунг IIIb майор Вальтер Николаи, и его заместитель, капитан, фамилию которого австрийцам не назвали.

Фон Войтех занял место напротив Мольтке. Рядом сели Хольцер, граф Глуховский и фон Чизола.

Мольтке заговорил первым. Он не стал тратить время на протокольные любезности.

– Господа, мы получили вашу телеграмму с просьбой о чрезвычайной встрече. Мы понимаем её важность, раз уж вы проделали такой путь без предварительных дипломатических согласований. Я жду от вас прямого изложения дела. Что произошло в Блумау и что именно вам нужно?

Фон Войтех взял слово.

– Господин генерал-полковник, господа. Трое суток назад на Императорской и королевской пороховой фабрике Блумау-Нойрисхоф была совершёна диверсия. Разрушены основной и резервный плунжерные насосы подачи нитрующей смеси в меланжевой мастерской. Оба агрегата изготовлены из ферросилида и ремонту не подлежат. Производство пороха остановлено. Мощности по временным схемам подачи кислоты обеспечивают не более пяти процентов от номинала, что эквивалентно полной остановке. Замена насосов требует изготовления новых агрегатов из ферросилида. Единственное предприятие, способное выполнить такое литьё, это завод «Шкода» в Пльзене. Два насоса, уже находящихся там в обработке, будут готовы не ранее чем через четыре месяца, а с учётом монтажа и пусконаладки производство возобновится через шесть-восемь месяцев.

Он сделал паузу, обвёл взглядом лица людей, сидящих напротив. Они были непроницаемы.

– Империя не может ждать полгода. Поэтому мы обращаемся к Германии с просьбой предоставить два готовых ферросилидовых насоса, аналогичных нашим, производства «Крупп». Мы знаем, что на пороховых заводах в Дёрне и Ханау установлены такие же агрегаты, изготовленные по той же лицензионной технологии. Если мы получим их немедленно, производство удастся восстановить в течение полутора-двух месяцев.

Он опустился на стул и приготовился услышать ответ. В зале на несколько секунд установилась тишина. Мольтке медленно перевёл взгляд на Круппа фон Болена. Тот едва заметно покачал головой, и этого движения оказалось достаточно, чтобы фон Войтех понял, что решение не будет простым.

Мольтке заговорил снова. Голос его звучал ровно, почти бесстрастно.

– Генерал фон Войтех, я услышал вас. Однако вы должны понимать – ферросилидовые насосы такого класса это единичные изделия. Вся наша пороховая промышленность располагает считанным числом таких агрегатов. Каждый из них изготавливается почти год. Резервных, лежащих на складе и ожидающих получателя, не существует в природе. Вопрос, который вы перед нами поставили, не является техническим. Он является стратегическим. Мы не можем решить его в ходе одной встречи. Я предлагаю прерваться. Наши эксперты изучат ваши спецификации. Через несколько часов мы продолжим.

Фон Войтех кивнул. Он понимал, что это означает. Австрийцев проводили в гостевое крыло. Дверь за ними закрылась.

Когда шаги в коридоре стихли, Мольтке обвёл взглядом оставшихся. Кроме него, за столом сидели четверо – Фалькенхайн, Крупп фон Болен, Николаи и начальник военно-экономического отдела полковник Беккер, которого вызвали сразу после ухода австрийцев.

– Господа, – произнёс Мольтке, – я хочу услышать ваши мнения. Без дипломатии. Без оглядки на союзные обязательства. Речь идёт о ключевом элементе нашей собственной мобилизационной готовности.

Первым взял слово Крупп фон Болен.

– Господин генерал-полковник, я должен сообщить вам точные цифры. На сегодняшний день в Германии существует четыре завода, производящих двухосновной порох по технологии, аналогичной австрийской – Дёрн, Ханау, Гнаденвальд и Шпандау. На этих четырёх заводах в работе находятся в общей сложности девять ферросилидовых насосов требуемого типа. Ещё два – в резерве. Один в Дёрне, один в Ханау. Они предназначены для замены в случае аварии. Никаких других резервных насосов у нас нет. Если мы отдадим оба, мы сами останемся без подстраховки. Если в течение ближайших шести месяцев у нас выйдет из строя насос в Дёрне или Ханау, наш собственный выпуск пороха упадёт на тридцать-сорок процентов. Я должен прямо спросить – готовы ли мы пойти на такой риск?

– А один насос? – спросил Фалькенхайн. – Можем мы дать им один?

Крупп покачал головой.

– Это ничего не решит. Вопрос не в этом. Они потеряли оба насоса. Если мы даём им насосы, неважно один или два, мы должны быть готовы к тому, что через месяц они снова попросят ещё.

Фалькенхайн хмуро кивнул и повернулся к Мольтке.

– Тогда вопрос следует поставить иначе. Не «можем ли мы дать насосы», а «должны ли мы это делать». Давайте рассмотрим варианты. Первый, австрийцы действительно стали жертвой диверсии. Их безопасность оказалась несостоятельной. Они не смогли защитить собственное ключевое производство. Мы отдаём уникальное оборудование, а через месяц получаем известие, что и оно уничтожено. Тогда без пороха останемся и мы, и они.

Он сделал паузу и продолжил, загнув второй палец.

– Второй вариант, австрийцы не являются жертвой. Диверсия – инсценировка. Мотивы могут быть разными. Получить наши насосы и усилить собственную промышленность за наш счёт. Создать предлог для введения военного положения во всей Цислейтании. Еще больше обострить отношения с нами. Затянуть начало военных действий против Антанты. В любом случае, передавая насосы, мы усиливаем того, кто, возможно, действует против нас.

Николаи, до сих пор молча слушавший, подал голос.

– Господа, позвольте мне добавить информацию, которая, возможно, повлияет на ваше решение. Моё ведомство уже начало собственное расследование диверсии в Блумау. По предварительным данным, преступник или преступники обладали детальным знанием технологического процесса. Они знали, что насосы изготовлены из ферросилида, знали, что материал не поддаётся ремонту, знали, что резервный стоит в том же помещении, и, что самое тревожное, они знали, что запасных насосов нет. Либо у них был доступ к технической документации завода, либо им помогал кто-то изнутри.

Он помолчал и добавил:

– Также нельзя исключать, что та же группа, которая действовала в Блумау, планирует атаку на наши заводы. Если это так, то, передавая австрийцам наши резервные насосы, мы ослабляем себя. Я рекомендую проявить крайнюю осторожность.

Мольтке выслушал обоих и повернулся к Беккеру.

– Полковник, ваш отдел занимается военно-экономическим планированием. Что вы скажете?

Беккер, пожилой офицер с седыми усами и лицом бухгалтера, раскрыл папку.

– Господин генерал-полковник, я позволю себе напомнить, что по плану мобилизации, утверждённому на случай войны на два фронта, мы рассчитываем на австро-венгерскую артиллерию, которая должна сдерживать русскую армию в Галиции в течение первых шести месяцев кампании. Для этого австрийцам требуется запас пороха, оцениваемый нами в двенадцать-пятнадцать тысяч тонн. По нашим данным, их текущий запас составляет около восьми тысяч тонн. Если производство в Блумау не будет восстановлено, они израсходуют этот запас за три-четыре месяца боёв. После этого их артиллерия замолчит. Русские получат возможность перебросить силы на наш фронт. Это увеличит нагрузку на нашу армию минимум на двадцать-двадцать пять процентов.

Он закрыл папку.

– Таким образом, если мы не поможем австрийцам, мы заплатим за это немецкой кровью.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Мольтке сидел, глядя в одну точку перед собой. Потом заговорил, словно размышляя вслух.

– Итак, господа. Если мы верим австрийцам, мы должны отдать им уникальное оборудование, без которого сами окажемся в уязвимом положении, и молиться, чтобы они сумели его сохранить. Если мы им не верим, мы должны отказать союзнику в критический момент и молиться, чтобы они сумели продержаться без пороха. В обоих случаях мы рискуем. Вопрос в том, какой риск меньше.

Фалькенхайн подался вперёд.

– Есть третий путь. Мы даём насосы, но на жёстких условиях. Первое, монтаж и пусконаладку производят исключительно инженеры Круппа. Второе, мы размещаем на заводе в Блумау наших офицеров-наблюдателей с правом доступа к системе безопасности. Третье, мы запрашиваем у Вены доступ к их планам обороны Цислейтании, включая Богемию и Моравию. Если они хотят наше оборудование, пусть обеспечат его защиту так, как этого требуем мы. И пусть докажут, что они смогут его защитить.

Николаи покачал головой.

– Это разумно, но недостаточно. Позвольте заметить, если австрийцы сами инсценировали диверсию, они примут любые условия. Наши наблюдатели ничего не изменят, они будут видеть только то, что им покажут. Если же они не инсценировали диверсию, это означает, что у них в системе безопасности дыра, которую мы не сможем заткнуть несколькими офицерами. В любом случае мы рискуем оборудованием.

Мольтке поднял руку, останавливая спор.

– Господа, я принял решение. Мы не будем давать ответ сегодня. Мы продолжим консультации с австрийцами. Процесс будет длительным, я полагаю. Окончательное слово останется за кайзером. Полковник Беккер, подготовьте мне к утру сводку по мобилизационным запасам пороха и сценариям на случай, если Блумау не заработает. Майор Николаи, активизируйте все возможные каналы. Я хочу знать, кто стоит за этой диверсией, раньше, чем это узнают австрийцы. Господин Крупп, останьтесь, мы обсудим техническую сторону.

***

На следующий день австрийскую делегацию вновь пригласили в зал заседаний. На этот раз за столом не было ни Круппа, ни Николаи. Только Мольтке и Фалькенхайн. Мольтке заговорил без предисловий.

– Господа, мы рассмотрели вашу просьбу. Со всей серьёзностью, которой она заслуживает. Однако я вынужден сообщить вам, что на данный момент Германия не готова предоставить вам запрашиваемое оборудование.

Фон Войтех побледнел, но не проронил ни слова. Мольтке продолжил, и каждое его слово падало как приговор.

– Причина не в недостатке союзнической солидарности. Причина в том, что каждый такой насос является критическим элементом нашей собственной мобилизационной готовности. У нас нет лишних. Те резервные агрегаты, что имеются, предназначены для замены в случае аварии на наших заводах. Передать их вам означает оставить без резерва самих себя. Я не могу пойти на это без полной уверенности, что ваша система безопасности способна защитить оборудование, которое вы просите. Уверенности, которой у меня, откровенно говоря, сейчас нет.

Фалькенхайн добавил сухо, как отрезал:

– Мы готовы вернуться к обсуждению после того, как будет проведено совместное расследование диверсии и выработаны меры, исключающие её повторение. До тех пор наши резервные насосы останутся в Германии.

Фон Войтех медленно поднялся. Он был бледен, но держался прямо.

– Господин генерал-полковник, я услышал вас. Я передам вашу позицию в Вену. Позвольте лишь заметить – время, которое мы потеряем, работает против нас обоих.

– Я знаю, – ответил Мольтке. – Именно поэтому я надеюсь, что совместное расследование будет проведено быстро.

Когда австрийцы вышли, Фалькенхайн повернулся к Мольтке.

– Ты понимаешь, что они теперь заподозрят нас в чём угодно?

– Понимаю, – ответил Мольтке. – Но я не мог поступить иначе. Отдать насосы сейчас означало бы рискнуть нашей собственной боеготовностью ради союзника, который не в состоянии защитить себя сам. Если они не понимают этого сейчас, они не поймут никогда.

***

В Вену делегация вернулась через сутки. Фон Войтех немедленно направился к эрцгерцогу Леопольду Сальватору. Тот выслушал доклад молча, не перебивая. Когда фон Войтех закончил, эрцгерцог долго сидел неподвижно, глядя в стену.

– Значит, насосов не будет, – произнёс он наконец. – Что ж, мы должны были предвидеть такой исход. Немцы не дураки. У нас остаётся один путь – максимально ускорить изготовление насосов на «Шкоде». Подключите к этому всех, кого возможно. Пусть работают круглосуточно. Война на пороге, генерал. И мы встретим её с тем, что у нас есть.

***

Эрцгерцог Франц Фердинанд принял генерал-майора фон Войтеха в своём кабинете в Хофбурге на следующее утро после возвращения делегации из Берлина. Он выслушал доклад стоя, глядя в окно на серый внутренний двор, и за всё время не проронил ни слова. Когда фон Войтех закончил, эрцгерцог медленно повернулся. Лицо его было бледно, но спокойно тем особенным спокойствием, какое приходит к человеку, когда последние сомнения исчезают и остаётся лишь холодная ясность. После того, как фон Войтех вышел, эрцгерцог сел за стол и написал короткую записку императору. Он просил о немедленной аудиенции по вопросу, касающемуся безопасности государства. Ответ пришёл через полчаса – император ждёт его в своём кабинете в Шёнбрунне в три часа пополудни.

Франц Иосиф принял племянника в малом рабочем кабинете, выходящем окнами в парк. Императору минуло восемьдесят три года, но он держался прямо, но глубоко запавшие глаза да желтоватый оттенок кожи выдавали крайнюю усталость последних недель. Он сидел за письменным столом, на котором не было ни одной лишней бумаги, только серебряный чернильный прибор, пресс-папье и папка с донесениями из Блумау, которую он, судя по положению закладки, уже прочитал.

– Франц, – произнёс император, когда эрцгерцог вошёл и поклонился. – Ты просил аудиенции по неотложному делу. Я слушаю.

Фердинанд сел на стул напротив, положил на стол папку, которую принёс с собой, и начал говорить. В его голосе звучала та интонация, какая появляется у людей, переставших бояться последствий.

– Ваше Величество, три дня назад наша пороховая фабрика в Блумау была выведена из строя. Уничтожены критические компоненты производства – насосы. Производство артиллерийского пороха остановлено на шесть-восемь месяцев. Вчера наша военная миссия вернулась из Берлина. Немцы отказались предоставить нам резервные агрегаты. Их аргументы можно свести к одному – они не верят, что мы сможем защитить их оборудование, и не хотят рисковать своими резервами. Я не осуждаю их за это. Но суть от этого не меняется. Мы остались без пороха. И мы остались без союзника, на которого рассчитывали.

Он раскрыл папку и достал из неё лист с выкладками.

– По данным Военно-технического комитета, наш текущий запас артиллерийского пороха составляет около восьми тысяч тонн. Этого хватит на три-четыре месяца боевых действий. После этого артиллерия замолчит. Полевые пушки, осадные орудия, крепостная артиллерия – всё встанет. Мы окажемся безоружными перед любой серьёзной армией. Я хочу, чтобы вы осознали это со всей ясностью – через четыре месяца войны у нас не останется средств к её продолжению.

Франц Иосиф слушал, не перебивая. Его морщинистое лицо оставалось неподвижным, но пальцы медленно поглаживали край стола.

– Я понимаю тяжесть положения, Франц. К чему ты клонишь?

– К тому, Ваше Величество, что сейчас, в эти дни, министр иностранных дел граф Берхтольд и начальник Генерального штаба фельдцейхмейстер Потиорек готовят меморандум о необходимости жёстких мер против Сербии. Они говорят о том, что убийство графа Тисы, взрывы в Вене, Ауссиге – всё это следствие сербской подрывной деятельности, которую следует пресечь раз и навсегда. Они готовят ультиматум. Я знаю это. И я говорю вам прямо – если этот ультиматум будет предъявлен сейчас, это конец.

Он подался вперёд, и голос его приобрёл ту напористость, какой Франц Иосиф не слышал от племянника со времён их споров о морганатическом браке.

– Ваше Величество, любой ультиматум Сербии означает войну с Россией. Россия не отступит, как отступала прежде. Теперь она сильна, у неё союз с Францией, и она не позволит нам раздавить Белград. А мы? Мы связаны договором с Германией. Если мы ввяжемся в войну с Россией, Берлин будет вынужден вступиться за нас. Вопрос в том, как они это сделают. Они бросят основные силы против Франции, а нас оставят сдерживать русскую лавину в Галиции. Мы станем пушечным мясом для германской стратегии. Мы будем истекать кровью на востоке, пока они будут прорываться к Парижу. И когда у нас кончится порох, а он кончится через четыре месяца, они не смогут спасти нас. Мы останемся фактически одни против России, Сербии и, возможно, Италии, которая только и ждёт случая вонзить нам нож в спину.

Он замолчал, переводя дыхание. Франц Иосиф смотрел на него долгим взглядом, в котором читались и усталость, и упрямство, и что-то ещё, быть может, горькое признание правоты.

– Ты всегда был против войны с Сербией и Россией, Франц. Я помню. Ты говорил это и пять лет назад, и три года назад. Но теперь обстоятельства изменились. Убит наш премьер-министр. Разрушен Парламент. Взорваны заводы. Мы не можем сидеть сложа руки.

– Именно поэтому мы не должны воевать сейчас! – резко ответил эрцгерцог. – Сначала надо восстановить производство, обезопасить тылы, навести порядок в Богемии, договориться с венграми. И только потом, через год или два, если это будет необходимо, думать о войне. Но не сейчас. Сейчас каждый день отсрочки работает на нас, а не против нас.

– А если Сербия тем временем продолжит свои диверсии?

– Я не уверен, что Сербия стоит за диверсиями. Война с Сербией сейчас это подарок Берлину, который мечтает связать нам руки на востоке. И это подарок Петербургу, который только и ждёт повода выступить в роли защитника славян. Мы не можем позволить себе такую роскошь, Ваше Величество. Не сейчас. Не с пустыми арсеналами.

Франц Иосиф медленно поднялся. Он прошёл к окну, заложил руки за спину и несколько секунд смотрел в парк, где майское солнце золотило свежую листву. Потом повернулся.

– Ты знаешь, Франц, я часто думал о том, почему Господь дал мне такую долгую жизнь. Я пережил брата, жену, сына. Я видел, как моя империя проигрывала войны и как она выигрывала их. Я подписывал союзы, которые потом распадались. Я видел, как друзья становятся врагами, а враги – друзьями. Но одного я не видел никогда – чтобы Австрия убегала от войны, уступив в последний момент.

– А вы видели когда-нибудь Австрию, вступающую в войну без пороха? – тихо спросил эрцгерцог.

Император долго молчал. Потом вернулся к столу и сел. Тяжело, как садятся очень старые люди, чувствующие каждый прожитый год.

– Что ты предлагаешь конкретно?

Франц Фердинанд снова раскрыл папку. Теперь он говорил спокойно, словно перечисляя пункты давно продуманного плана.

– Первое. Немедленно остановить подготовку ультиматума Сербии. Никаких резких шагов, никаких требований, которые могут быть истолкованы как повод к войне. Расследование убийства Тисы и терактов необходимо продолжать, но по дипломатическим каналам не должно быть никаких угроз.

– Второе. Объявить о временном сокращении военных учений и манёвров. Формальная причина – экономия средств и пересмотр планов боевой подготовки. Фактическая – мы не можем тратить порох даже на учения, пока не восстановим производство.

– Третье. Сосредоточить все ресурсы на скорейшем изготовлении новых насосов на «Шкоде». Перевести завод на круглосуточный режим работы. Снять часть заказов, если потребуется. Каждый день, сэкономленный на восстановлении Блумау, это выигранный день для армии.

– Четвёртое. Начать негласные контакты с Петербургом. Не для разрыва с Берлином, а для того, чтобы удостовериться, что Россия не нападёт на нас, если мы не будем угрожать Сербии. Я готов взять это на себя. У меня есть люди, способные передать сигнал через неофициальные каналы.

– И пятое. Провести реорганизацию системы безопасности на всех оборонных заводах. То, что случилось в Блумау, не должно повториться. Мы должны найти преступника и закрыть бреши, через которые он прошёл.

Он закрыл папку и посмотрел императору прямо в глаза.

– Ваше Величество, я прошу вас о тяжёлом решении. Но это решение – единственное, которое даёт нам шанс. Шанс не выиграть войну, а не проиграть её. Встретить её тогда, когда мы будем к ней готовы.

Франц Иосиф сидел, опустив голову. Молчание длилось, казалось, целую вечность.

– Я отдам распоряжение Берхтольду. Никакого ультиматума не будет. Учения сократить. Относительно России – действуй неофициально, но будь осторожен. Если Берлин узнает о наших контактах с Петербургом, они разорвут союз, а это сейчас было бы катастрофой, с учётом всего, что ты сказал.

Он поднял глаза, и эрцгерцог увидел в них ту же холодную ясность, которую сам испытывал утром.

– Ты понимаешь, Франц, что это лишь отсрочка? Рано или поздно нам придется сделать выбор. Германия не простит нам слабости. Россия не простит нам силы. Англия не простит нам неопределённости. Мы зажаты между молотом и наковальней, и как бы мы ни вертелись, удар рано или поздно придётся принять.

– Я понимаю, Ваше Величество, – ответил эрцгерцог. – Но я предпочту принять этот удар тогда, когда у нас будет хотя бы порох.

Император кивнул. Это был скупой, почти незаметный кивок, но он означал согласие.