Поезд из Буэнос-Айреса подходил к перрону медленно, словно нехотя. Январская жара спала, оставив после себя ровное, приятное тепло – градусов двадцать пять, не больше. Сквозь открытые окна вагона легкий ветерок доносил запахи сухой степи, сена и дальних пожаров.

Пассажиры покидали вагон не спеша. Никто никуда не торопился. В Санта-Фе время текло иначе, чем в Буэнос-Айресе, и уж тем более, чем в Киеве.

Человек в светлом льняном костюме появился в дверях вагона одним из последних. Он придержал шляпу рукой, окинул перрон спокойным взглядом, спустился на платформу. В руках у него был саквояж из коричневой кожи, потёртый по углам, но добротный. Шёл он легко, уверенно, словно бывал здесь прежде. Загар, появившийся после океанского перехода, делал его лицо смуглым. Его русые волосы выгорели на солнце и стали соломенно белыми. Глаза – светло-серые, живые – выдавали северную породу, но кто в Санта-Фе станет вглядываться в глаза прохожего? Да и местных немцев здесь было в избытке.

На привокзальной площади дремали извозчики. Он выбрал самого пожилого, назвал улицу, где стояла церковь Санта-Роса-де-Лима. Колеса заскрипели по брусчатке. Лошадь не спеша шла шагом, не обращая внимания на вожжи. Город открывался неторопливо. Одноэтажные дома с плоскими крышами, апельсиновые деревья во дворах, вывески на испанском, раскрашенные ярко, как игрушки. На углу мальчишка торговал медиалунас, свежей выпечкой, присыпанной сахаром. Запах дрожжей и масла смешивался с запахом цветущего жасмина.

Церковь нашлась сразу. Это было невысокое здание в колониальном стиле, выбеленное известкой, с двумя колокольнями по бокам. Внутри было прохладно. Солнечные лучи падали сквозь цветные витражи, оставляя на каменном полу разноцветные пятна.

Он подождал, пока священник закончит разговор с женщиной, державшей на руках младенца. Священник был невысок, лысоват, с добрым обрюзгшим лицом и глазами человека, который давно перестал удивляться людским просьбам. Когда женщина ушла, человек в льняном костюме негромко поздоровался, изобразив немецкий акцент.

Священник, отец Карлос, так он представился, вопросительно посмотрел на гостя. Тот окинул взглядом пустую церковь и негромко сказал:

– Простите, отец Карлос. Меня зовут Ганс Штурмфогель, я зубной врач из Росарио. Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз. Дело деликатное.

Священник поднял брови, окинул его быстрым взглядом – светлый костюм, хороший саквояж, загар, приятная открытая улыбка. Они прошли в кабинет священника. Комната была тесной, с высоким потолком, небольшим письменным столом и высоченными шкафами, расставленными вдоль стен. Над столом висели распятие и портрет президента.

– Присаживайтесь, сеньор Штурмфогель, – предложил священник, уселся за стол и выжидательно замолчал.

В его глазах мелькнуло что-то – любопытство, или ирония. Священник давно привык, что к нему приходят с просьбами, не предназначенными для чужих ушей.

Человек в льняном костюме оглядел кабинет, задержал взгляд на портрете президента, потом перевёл его на священника.

– Я бы хотел посмотреть приходские книги. Записи о рождении. И получить выписку.

Отец Карлос сложил руки на животе. Ирония в глазах стала заметнее.

– Приходские книги, – повторил он. – Для каких надобностей?

– Видите ли, дело касается одного моего пациента. Он меня уполномочил, я не могу раскрыть всех подробностей. Вы понимаете, врачебная тайна, – человек достал из внутреннего кармана плотный увесистый конверт. Положил его на край стола и придвинул к священнику.

– Что это, позвольте спросить?

– Небольшое пожертвование для вашего прихода.

Священник кивнул, словно только этого и ждал. Выдержал паузу, ровно настолько, чтобы дать понять, что он всё понимает, но соблюдение приличий требует хотя бы видимости вопросов.

– Что ж, – священник поднялся, подошёл к шкафу. – На всё воля Господня. Какой год вас интересует?

– Тысяча восемьсот восемьдесят пятый.

Священник провёл пальцем по корешкам, вытянул один том в кожаном переплёте, положил на стол. Посмотрел на конверт, потом на гостя. Усмехнулся, немного устало, как человек, который давно перестал делать вид, что такие вещи его удивляют. Он взял конверт, заглянул внутрь и сунул его в ящик стола не пересчитывая. Потом подвинул книгу к гостю.

– Смотрите.

Человек в льняном костюме склонился над страницами. Он перелистывал их неторопливо, но уверенно, словно знал, что ищет. Пальцы бежали по записям, не задерживаясь. Так продолжалось с минуту, может, две. В кабинете было тихо, только где-то за стеной мерно тикали часы.

– Вот, – сказал он наконец, развернул книгу к священнику и указал запись.

Отец Карлос, подслеповато прищурившись, взглянул. Запись гласила – Хулио Перейра, из семьи эмигрантов из Испании, дата рождения – 17 марта 1885 года. И чуть ниже, приписка другим подчерком, но бледнее – умер 20 сентября 1890 года в возрасте пяти лет от лихорадки.

– Моего пациента интересует только запись о рождении.

Отец Карлос кивнул. Сел за стол, достал чистый лист, перо. Писал он медленно, старательно выводя буквы. В комнате запахло чернилами. Гость прошел к окну и глядел во двор, где под фиговым деревом возился с цветами старый садовник.

– Вы давно в Аргентине, доктор? – спросил священник, не поднимая головы.

– Да, уже шесть лет.

– И как вам наша страна?

– Жарко, – гость повернулся, усмехнулся краем губ. – Но хорошо. Спокойно, никто никуда не торопится. Люди хорошие.

– Да уж, мы не торопимся, – согласился отец Карлос, ставя печать. – У нас на всё есть время. В Европе, говорят, все бегут куда-то. Зачем?

– Не знаю, – ответил гость спокойно. – Я давно там не был. Думаю, им просто не хватает асадо и мате.

Священник поднял глаза, улыбнулся. Потом промокнул выписку при помощи пресс-папье, протянул её гостю.

– Да хранит Господь вашего пациента. И вас заодно, доктор Штурмфогель.

Гость прочитал бумагу, сложил её и убрал в бумажник.

– Благодарю вас, отец Карлос. Вы мне очень помогли.

– Ну что вы. Я ничего не сделал, – ответил священник. – Я просто засвидетельствовал то, что уже написано.

Он посмотрел на гостя с тем выражением, которое можно было назвать либо иронией, либо добротой. Но, скорее всего, это было спокойное знание того, как устроен мир.

Человек в льняном костюме вышел из кабинета, не оборачиваясь прошёл через пустую церковь. На пороге он задержался на секунду, глядя на солнечный квадрат за дверью. Потом перекрестился и вышел на солнце.

***

Гостиница «Испания» на площади 25 Мая была не лучшей в городе, но чистой и тихой. Он снял комнату на втором этаже, с окнами во внутренний дворик, где росло дерево и журчал фонтан. Саквояж он поставил на стул, разобрал вещи – три смены белья, бритва в кожаном футляре, карта Южной Америки, две книги на испанском – «Забавные приключения внука Хуана Морейры» и коммерческий справочник. На дне, под двойным дном, лежал другой бумажник с документами, которые больше никогда не понадобятся.

Он умылся, переоделся. Костюм надел тот же, льняной, только галстук завязал заново, тщательнее. В зеркале над умывальником отражалось спокойное, загорелое лицо приличного человека, который не вызывает вопросов.

***

Здание муниципалитета стояло на главной площади, напротив собора. Высокие арочные окна, колонны из светлого камня, массивные дубовые двери. Над входом – государственный герб Аргентины.

Человек в льняном костюме поднялся по ступеням, толкнул тяжёлую дверь. Внутри всё было выстроено по испанскому колониальному канону – патио, пальмы в кадках, небольшой фонтан. Вокруг – крытые галереи с колоннами, где уже толпились посетители. Со второго этажа доносился стрекот печатных машинок.

Человек спросил у служащего в темном сюртуке, где найти департамент регистрации. Тот указал на лестницу в конце галереи, сказал, что нужно подняться на второй этаж. Лестница была мраморной, ступени отполированы. На втором этаже – коридор, по обе стороны двери с табличками. Нужная нашлась в конце – «Departamento de Registro Civil. Jefe. Sr. Don Horacio Laval». Он постучал.

– Войдите.

В приёмной за столом сидела секретарша. Лет сорока, с ухоженными руками, в строгой блузке с кружевным воротничком. Очки в тонкой оправе, высокая причёска. Она оторвалась от бумаг, посмотрела на вошедшего, слегка приподняв бровь

– Добрый день, сеньора. Сеньор Лаваль у себя? – посетитель улыбнулся открытой, слегка, но в самую меру, виноватой улыбкой, какой улыбаются, когда понимают, что отвлекают от важных дел. – У меня к нему дело, личный вопрос. Дело недолгое, но важное, хотелось бы с ним переговорить.

– Личные дела в общем зале, – ответила секретарша спокойно. – Сеньор Лаваль принимает только по предварительной записи.

– Понимаю, – посетитель чуть наклонил голову. – Я только что из Европы, вернулся на родину по делам, и, представьте себе, потерял документы. Прямо ума не приложу, как это произошло. А без них никак. У меня бизнес, контракты, поставки, вы понимаете. Может, найдётся минута?

Он положил на край её стола небольшую коробку швейцарского шоколада. Секретарша посмотрела на коробку, потом на него. Убрала в ящик стола, обнадеживающе улыбнулась.

– Подождите минутку, сеньор...

– Перейра. Хулио Перейра.

Она кивнула, постучала во внутреннюю дверь, приоткрыла и сказала что-то негромко. Из кабинета донеслось хмыканье, потом голос:

– Пусть заходит.

Кабинет оказался просторным, с высокими окнами, выходящими на городскую площадь. На стенах висели портрет президента, портреты еще каких-то важных господ, дипломы, карта провинции. Письменный стол из темного дерева был девственно чист.

За столом сидел мужчина лет пятидесяти. Смуглый, с тяжелой челюстью и короткой стрижкой. Темный костюм-тройка, накрахмаленный воротничок, галстук-бабочка. На рукавах – чёрные шёлковые нарукавники. Он отложил перо и откинулся в кресле.

– Сеньор Перейра, чем я могу вам помочь? Проходите, присаживайтесь.

– Добрый день, сеньор Лаваль, – поздоровался гость, устраиваясь в кресле напротив стола. – Со мной произошла странная история. Вернулся из-за границы, а паспорта нет, представьте себе. Где-то затерялся. Я родом отсюда, – он положил на стол выписку из приходской книги.

Лаваль надел очки в тонкой золотой оправе, взял бумагу, прочитал. Отложив выписку, он с любопытством посмотрел на посетителя.

– Перейра, восемьдесят пятый год, – он слегка усмехнулся. – И где же вы пропадали, сеньор Перейра?

– В Европе. В основном в Германии. Занимаюсь коммерцией.

– Коммерция, – Лаваль кивнул, словно услышал то, что ожидал. – Читаете газеты, сеньор Перейра? Они там в Европе воевать собираются. Хорошо, что вы вернулись. Здесь хотя бы не стреляют.

Перейра позволил себе легкую улыбку.

Лаваль снял очки, покрутил их в пальцах, положил их на стол.

– Знаете, сеньор Перейра, процедура эта долгая. Возможно неделя, а то и две.

– Понимаю, сеньор Лаваль, – Перейра кивнул. – Но, если возможно, я хотел бы получить документы быстрее. Дела в Европе. Хотелось бы их закончить до начала войны.

– Дела, – Лаваль повторил слово с таким видом, будто оно значило нечто большее. Он посмотрел на Перейру, на его костюм, на то как он сидит в кресле, как улыбается, на выражение его глаз, в которых теплились сомнение и надежда. Перейра был похож на человека, потерявшего паспорт. Обычное дело в этих краях. В глазах сеньора Лаваля заплясали ироничные искры. – Вы знаете, сеньор Перейра, я за двадцать лет работы видел много потерянных паспортов. У одних они тонут в Ла-Плате, другие забывают их в публичных домах в Росарио, третьи просто хотят поменять имя.

Перейра смотрел прямо, с лёгкой улыбкой в ответ.

– Сеньор Лаваль, я, как добропорядочный гражданин, всего лишь хочу получить паспорт, – с этими словами Перейра достал из внутреннего кармана увесистый конверт, раз в пять толще, чем был конверт для священника, положил его на стол и аккуратно подвинул в сторону Лаваля.

Лаваль выгнул бровь, взглянул Перейре прямо в глаза, взял конверт и заглянул внутрь. Бровь его выгнулась ещё больше, он пересчитал содержимое не доставая его, с такой сноровкой, словно работал кассиром в банке. Раздался приятный шорох купюр. Лаваль медленно кивнул, выразив понимание и одобрение.

– Вы, сеньор Перейра, производите впечатление человека, который умеет договариваться. Это весьма отрадно.

– Я стараюсь, сеньор Лаваль, – ответил Перейра.

Лаваль положил конверт и выписку из приходской книги в стол. Посмотрел на гостя уже без иронии.

– Вы знаете, здесь, в Санта-Фе, всё держится на доверии. Документы – это бумага, – он сделал паузу. – Важно, кто перед тобой стоит. Завтра к обеду ваш паспорт будет готов. Зайдите прямо ко мне.

Лаваль снова усмехнулся, но на этот раз довольно.

– И мой вам совет, сеньор Перейра. Если вдруг ваша коммерция не пойдет, и вы надумаете грабить банки. Ну мало ли. Так вот, не делайте этого здесь, в Санта-Фе. Поезжайте лучше куда-нибудь в Чикаго, там это любят. У нас – нет.

Перейра кивнул, оценив шутку.

– Я очень ценю вашу помощь, сеньор Лаваль. Спасибо за совет. Я учту.

– Рад, что сумел помочь вам, сеньор Перейра, – Лаваль протянул руку через стол. – Рад был познакомиться.

Перейра пожал руку.

– Взаимно, сеньор Лаваль.

Он попрощался, вышел из кабинета. Секретарша проводила его взглядом. Он улыбнулся ей в ответ.

***

К обеду следующего дня он снова был в муниципалитете. Секретарша узнала его.

– Проходите, сеньор Лаваль ждет.

Лаваль поднялся из-за стола. Достал из ящика тонкую книжицу в твердой обложке цвета слоновой кости. Протянул Перейре.

– Вот, сеньор Перейра. Все в порядке.

Перейра раскрыл паспорт. Фотография, печать, подпись. Хулио Перейра, уроженец Санта-Фе, 1885 года рождения.

– Благодарю вас, сеньор Лаваль.

– Обращайтесь, – ответил тот, уже садясь за стол. – И удачи в делах.

Перейра вышел на площадь. Солнце пробивалось сквозь облака, воздух был тяжелым, душным.

***

Утро выдалось ясным. Солнце уже поднялось над крышами, но жара еще не навалилась. В воздухе стояла утренняя свежесть, какая бывает в Санта-Фе в марте. Перейра вышел из гостиницы, надвинул шляпу, зашагал по улице Сан-Мартин в сторону площади. Саквояж он оставил в номере.

Улица просыпалась неторопливо. Лавочник открывал ставни своей лавки, с грохотом отодвигая железные заслоны. Женщина в светлом платье выметала порог, придерживая рукой подол. Из пекарни тянуло дрожжами и анисом, там уже вовсю кипела работа, и у дверей толпились первые покупатели с корзинами для хлеба.

На углу он купил «La Nación» у мальчишки, который сидел на ящике из-под апельсинов и лениво отгонял мух веткой. Газета была вчерашняя, привезенная из Буэнос-Айреса с вечерним поездом, но в Санта-Фе это было нормально. Перейра бросил монету не глядя, сунул свернутую газету под мышку.

Площадь 25 Мая открылась перед ним вся сразу. Перейра пересек площадь, миновал фонтан, свернул к угловому зданию с вывеской «Café Tortoni». Двери были распахнуты настежь, и с порога открывался весь зал – высокие потолки с лепниной, мраморные столики, плетеные стулья. У дальней стены – длинная стойка из темного дерева, за ней полки с бутылками и большая кофеварка, поблескивающая медью. Вентиляторы под потолком медленно вращались, гоняя по комнате нагретый воздух.

В зале было почти пусто. У стойки двое мужчин в рабочих рубашках пили кофе, переговариваясь вполголоса. В углу старик в соломенной шляпе читал газету, положив на соседний стул потрепанный портфель. За одним из столиков сидели двое в светлых костюмах, говорившие по-немецки.

Перейра выбрал столик у окна, выходящего на площадь. Он сел лицом к залу и положил газету перед собой. Официант в переднике поверх жилета подошел, когда Перейра уже развернул газету.

– Кофе, – сказал Перейра, не поднимая головы.

Официант кивнул, ушел. На первой полосе газеты были новости из Европы. Германский рейхстаг утвердил увеличение военного бюджета, австрийский наследник Франц-Фердинанд выступал в Триесте с речью о единстве империи, в Белграде прошли студенческие волнения. Ничего особенного. Обычный март. Официант вернулся с чашкой на блюдце, поставил перед ним.

Из окна была видна площадь. Фонтан, мощенный камнем, женщины с детьми, мужчины в шляпах у входа в муниципалитет. Мальчишки у фонтана сидели на бортике, свесив ноги в воду. Один из них что-то говорил, второй смеялся, запрокинув голову. Солнце стояло уже высоко, тени под апельсиновыми деревьями сделались короткими и плотными.

Перейра прислушался к тому, о чём говорили немцы. Судя по разговору, это были торговцы из Росарио, они обсуждали цены на зерно. Говорили громко, с той немецкой безапелляционностью, которая раздражала даже здесь, на другом конце света. Один из них, краснорожий вдруг повернулся к Перейре:

– Сеньор, вы читаете новости? Что думаете о положении в Европе?

Перейра отложил газету, поднял глаза.

– Думаю, – сказал он после короткой паузы, – что Европа слишком далеко, чтобы портить себе аппетит. В Аргентине сейчас урожай, сеньор. Это гораздо важнее.

Краснорожий хмыкнул, видимо, удовлетворённый ответом. Повернулся к своему спутнику, продолжил разговор о фрахте.

Перейра допил кофе, аккуратно сложил газету, поднялся. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на земле подвижные золотые кружева. Он провёл рукой по лицу – жест, которого не было в Киеве. Будто проверял, хорошо ли легла маска.

Он вышел на улицу, и плотная, влажная жара ударила в лицо. Площадь жила своей неторопливой жизнью. Женщины в светлых платьях с высокими воротниками тянули за собой детей, державшихся за юбки. Мужчины в шляпах стояли кучками у входа в муниципалитет, обсуждая что-то с важным видом. Извозчик дремал на козлах, опустив вожжи, лошадь тоже дремала, опустив морду.

Перейра постоял минуту, глядя на всё это. Никто не спешил. Жизнь шла своим чередом. Он зашагал к гостинице в обход, через боковые улочки, где было меньше народу. Здесь было тенисто. Апельсиновые деревья росли прямо из тротуара, огороженные низкими решётками. Пахло жасмином. Здесь, в этой части города, жасмин рос у каждого дома, и запах стоял плотный, тягучий, как сироп. На углу женщина поливала из шланга цветы перед домом. Вода струилась по желобу, собиралась в лужицу у решётки ливнёвки. Женщина увидела его, улыбнулась, кивнула. Он кивнул в ответ, автоматически, и хотел уже пройти дальше, но вдруг понял, что стоит. Он стоял и смотрел на воду. Она текла по жёлтой плитке, в ней отражалось небо, листья, его собственная тень. Можно было остаться здесь. Стоять под деревом, слушать, как журчит вода, и никуда не идти. Женщина сказала что-то по-испански, он не разобрал. Улыбнулся ей – та же улыбка, что и чиновнику, и священнику, и официанту в кафе – и пошёл дальше.

Он шел не торопясь, как ходят в этих краях. Завтра – поезд до Буэнос-Айреса. Через три дня – пароход до Генуи. А пока можно было идти по этой улице, вдыхать запах жасмина и нагретой пыли, смотреть, как женщина поливает дерево, и чувствовать, что время остановилось.