Двадцатое января 1914 года выдалось ясным. С утра ударил морозец, но к полудню отпустил, и теперь светило солнце. Оно отражалось в стеклах ослепительными бликами и, казалось, плавило подмерзшую брусчатку на расчищенном плацу.

В кабинете начальника разведывательного отделения Киевского военного округа было сумрачно. Задернутые тяжелые шторы висели неподвижно. Снизу, почти от самого пола, выползали косые полосы света, пересекали комнату и упирались в противоположную стену. На огромном письменном столе горела лампа в зеленом стеклянном абажуре. В полосах солнечного и электрического света кружилась пыль. Пыли здесь было много. Она лежала на папках, на телефонных аппаратах, на тёмном стекле пепельницы.

За столом, склонившись над документом, сидел начальник отделения полковник Духонин. Он вносил правки карандашом, левой рукой придерживая лист. Китель защитного цвета, с расстёгнутой верхней пуговицей, сидел на нём немного мешковато – за последнее время полковник заметно похудел. На кителе поблескивали ордена – шейный крест Святого Станислава 2-й степени, нагрудный Святой Анны 3-й степени, и знак Академии Генерального штаба. Портупея висела на вешалке в углу.

На стенах виднелись закрытые шторками карты и, над столом – портрет Государя. Стол был завален папками с грифом «Секретно», телеграммами и синими бланками. Медный письменный прибор и пара телефонных аппаратов системы «Эриксон» держали оборону против бумажного хаоса.

Лицо Духонина было спокойным. Под его глазами залегли глубокие тени. Последние несколько недель, может быть месяцев, он работал по шестнадцать часов.

Он механически вытащил папиросу из раскрытого портсигара, лежащего на столе. Затем, отвлёкшись от документа, помял папиросу в пальцах, но закуривать не стал. Положил её обратно. Портсигар – подарок шефа жандармов в Варшаве, серебро, гравировка «За верность и усердие» – захлопнулся с сухим резким щелчком. В тишине кабинета этот звук показался Духонину выстрелом. Он поморщился, откинулся в кресле и оно глухо скрипнуло.

Перед глазами всё ещё плавала фиолетовая строка докладной. Агентурная сеть в Галиции не подает признаков жизни. В свете лампы его лицо выглядело отстранённым, похожим на маску.

В приёмной прозвучали шаги. Раздался короткий стук в дверь.

– Войдите.

Дверь бесшумно отворилась. Вошедший шагнул через порог, щёлкнул каблуками, замер у самого края ковровой дорожки. Штабс-капитан Ивлев стоял навытяжку, словно на плацу. Духонин успел понять, прежде, чем заглянул в его глаза, что разговор будет непростой.

–Господин полковник, штабс-капитан Ивлев по вашему приказанию прибыл.

– Проходите, Иван Дмитриевич. – Духонин кивнул на стул. – Садитесь.

– Благодарю, позвольте стоять.

Духонин отложил карандаш. Присмотрелся. Ивлев был невысок, сухощав на вид, с той неприметной внешностью, что не цепляет взгляд. Русые волосы коротко стрижены, лицо чисто выбрито. Ему можно было дать и двадцать пять, и все тридцать, возраст угадывался с трудом. Ивлев стоял прямо, но держался легко, даже изящно, как человек, давно привыкший к форме и носящий её без усилия. Китель сидел по фигуре ладно, и это резко оттеняло выражение лица. Лицо Ивлева, прежде округлое, молодое, сейчас заострилось. Скулы обозначились резче, глаза – светло-серые, живые – горели ровным, почти болезненным светом. Духонин видел этот блеск прежде у людей, которые слишком долго глядели в одну точку. У фанатиков.

Солнечный луч, пробившийся между шторами, медленно полз по столу, на мгновение высветил край папки и тут же утонул в зелёном стекле лампы. Пыль в полосе света кружилась лениво, тяжело, как снег в безветрие.

– Я вызвал вас по вашему же рапорту. – Духонин взял паузу. – Говорите. Только не смотрите на меня волком. По-моему, я такое отношение не заслуживаю.

Ивлев шагнул к столу, положил на край, между телефонными аппаратами, тонкую папку. Не раскрывая её, заговорил.

Он говорил спокойно, почти бесстрастно. Война с Германией и Австро-Венгрией неизбежна, срок – до конца лета. Вена толкает дело к войне, потому что не видит иного способа удержать своё лоскутное государство. Он, штабс-капитан Ивлев, предлагает провести серию диверсионных мероприятий. Вена. Прага. Будапешт. Цель – не допустить вступления Австро-Венгрии в войну, для чего – дестабилизировать обстановку, парализовать управление, сорвать мобилизацию, спровоцировать беспорядки на Балканах. Объекты – правительственные здания, военные заводы, полицейские управления, ключевые фигуры в военном и политическом руководстве.

В кабинете стало тихо. Духонин медленно поднялся из-за стола. Сделал шаг вбок, к портрету Государя, остановился, глядя в стену, где под шторкой угадывались очертания карты. Потом снял пенсне, прищурился. Помолчал. В комнате слышно было только, как постукивает в батарее отопления вода.

Повернулся.

– Вы это серьёзно, Ивлев?

– Так точно.

– То есть вы предлагаете провести серию диверсий, нет, вы уже, судя по папке, всё распланировали, на территории государства, с которым мы не находимся в состоянии войны. В его столице. С провокацией беспорядков и покушениями на первых лиц.

– Так точно.

Духонин вернулся к столу, посмотрел Ивлеву прямо в глаза. Тот не отвёл взгляда. В глазах его горел фанатичный, не знающий сомнений свет.

– Вы понимаете, что говорите, Иван Дмитриевич? – голос полковника упал до шёпота. – Диверсии и убийства в чужой столице в мирное время – это не разведка. Это акт войны. Если нас вычислят, это будет casus belli, которого Вена только и ждёт.

Ивлев плавно качнул головой, словно отводя чужой аргумент, не стоящий внимания.

– Война будет в любом случае. Если ничего не делать, Николай Николаевич. И она не будет лёгкой прогулкой. И вы это отлично знаете. Лучше чем кто-либо другой. Я предлагаю снять белые перчатки, прекратить изображать из себя благородных рыцарей. И нанести удар. Такой, от которого они уже не оправятся. По крайней мере такой, что надолго отобьет у них охоту воевать.

– И кто, по-вашему, будет это делать? – Духонин усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. – Вы предлагаете Вену, Прагу, Будапешт. Какими силами? Сербов? «Чёрной руки»? Так австрийцам только этого и надо. Они вам ещё орден дадут.

Ивлев выдержал паузу. Посмотрел полковнику прямо в глаза.

– Никак нет. Я всё сделаю сам.

Духонин замер.

– Я всё рассчитал, господин полковник. Проработал каждый шаг, – Ивлев говорил быстро, но уверенно и спокойно, как человек, который прокручивал это в голове сотни раз.

– Срок исполнения – три месяца на легендирование и шесть недель до конца мая для активных мероприятий. Я владею испанским, немецким, венгерским и чешским. Маршруты продуманы, финансирование требуется минимальное. Основная легенда – гражданин Аргентины с настоящим паспортом, полученным по выписке из приходской книги. Поездка в Аргентину под видом русского эмигранта-старообрядца, обратно – по легальным документам. Легенды под каждую акцию – чешский анархист, словацкий националист, венгерский социалист. Один человек – меньше риск провала.

Духонин медленно опустился в кресло. Взял папку, полистал, выгибая бровь. Закрыл. Положил перед собой.

– Вы в своём уме, Иван Дмитриевич? Аргентинский паспорт, две тонны динамита, надкалиберные мины, миномёт. Что за чёртов миномёт?

– Усовершенствованная система Гобято, я докладывал, господин полковник.

Духонин отвернулся, подошёл к окну, резко отдёрнул штору. Свет залил кабинет, высветил каждую морщину на его лице. Пыль, взметнулась и закружилась в солнечномсвете.

Он стоял спиной к Ивлеву, смотрел на улицу. Плечи напряжены, руки сжаты за спиной. Он долго молчал, затем медленно прошёл к столу, сел. Взял из портсигара папиросу, достал спички, закурил. Рука чуть заметно дрожала. Он глубоко затянулся, выпустил дым. Сквозь дым посмотрел на Ивлева долгим, изучающим взглядом – так, словно проверял, насколько тот безумен.

Ивлев стоял неподвижно.

Духонин докурил папиросу, затушил о край пепельницы. Встал, прошелся вдоль стола, тронул пальцем корешок папки.

– Да садитесь вы, Иван Дмитриевич, – в голосе Духонина проскользнула усталость. – Теперь я прошу.

Ивлев помедлил, опустился на край стула. Спина прямая, руки на коленях. Духонин смотрел на него и видел, что отговаривать его бесполезно. Можно только приказать. Последняя командировка в Боснию оставила на Ивлеве какой-то след. Что там произошло, никто толком не знал. В душу к Ивлеву никто не лез, а он отмалчивался. Если приказать, он уйдет и сделает сам, без санкции, без приказа, без помощи. И тогда уже ничего не исправить.

– Вы знаете, чем пахнет такой план? – Духонин заложил руки за спину, прошелся к карте, отдернул шторку. Австро-Венгрия пестрела цветами, как лоскутное одеяло. – Когда вас возьмут – а в Вене работают лучшие профессионалы, не забывайте – не если, а когда вас возьмут, вы заговорите. Я верю в вашу стойкость, но пыточные камеры ломали и не таких. Вы заговорите, и тогда у нас будет война. И мы будем агрессором. Европа нас не простит. Государь не простит. Вы понимаете это?

– Война будет в любом случае, – Ивлев повторил это так спокойно, словно речь шла о погоде. – А что касается контрразведки... Вы сами знаете их специфику. Вена, Прага, Будапешт – три разных полицейских управления, которые друг с другом не разговаривают. Пока они сведут концы с концами, пока за дело возьмётся Эвиденцбюро, пока они вычислят, что действует один человек, пройдет время. А меня через месяц уже не будет в Европе.

Тишина в кабинете сделалась плотной, почти осязаемой. Солнечный луч добрался до портрета Государя, высветил аксельбант, вензель, холодные глаза. Духонин подошел к столу, сел напротив Ивлева. Сцепил пальцы замком, положил на папку. Долго смотрел на подчиненного. Потом сказал негромко:

– У вас нет семьи. В этом проблема. Вы просто не понимаете, что предлагаете сделать. Вы подумали о них? О людях? – Духонин мотнул подбородком в сторону окна.

Ивлев дрогнул впервые за весь разговор. Совсем чуть-чуть, но Духонин заметил.

– Подумал. Поэтому и предлагаю свой план. Если будет война, они, – Ивлев повторил движение Духонина, – пойдут в солдаты. И миллионы погибнут. А потом уже будет всё равно, кто кого объявит агрессором. У нас есть шанс решить всё сейчас.

Духонин закрыл глаза. Посидел так с минуту. Потом открыл глаза, снял пенсне, протер его платком.

– Папку оставьте, – сухо сказал он. – Я доложу командующему округом. Дальше от меня ничего не зависит. Вы человек военный, понимаете.

– Не понимаю, – Ивлев поднялся. – Я оставляю за собой право нарушить субординацию и готов докладывать начальнику ГУГШ, Военному министру, кому угодно, хоть Государю Императору. Разрешите идти?

– Сидите. Я не закончил.

Духонин встал, прошел к сейфу, встроенному в стену. Долго крутил диск замка, открыл тяжелую дверцу. Достал тонкую папку в темно-синем коленкоре. Положил перед собой на стол.

– Вы думаете, вы первый, Иван Дмитриевич? – он раскрыл папку, пробежал глазами первый лист. – В восемьдесят первом году, после покушения на Александра Второго, готовился план дестабилизации Берлина. В девяносто втором Вены, – он перелистнул несколько страниц. – Вот, полюбуйтесь. План «Гранит». Двадцать страниц убористого текста. Подпись – полковник Маслов. Написано красиво, амбициозно. Исполнители – три офицера, владеющих немецким, два перебежчика-чеха, динамит, поддельные документы. Всё как у вас. Только масштаб поменьше.

Ивлев смотрел на пожелтевшие листы, не решаясь взять их в руки.

– Почему не реализовали?

– Потому что это безумие, – жестко сказал Духонин. – Потому что, если бы нас раскрыли, мы бы потеряли всё. Союз с Францией, английские кредиты, нейтралитет Италии. Потому что в Петербурге сидят люди поумнее нас с вами и понимают, что большая игра требует терпения, – он захлопнул папку. – Но сейчас... – голос его едва заметно дрогнул, – Сейчас я не знаю. Вы правы, Ивлев. Правы в том, что война будет. Правы в том, что Австрия разваливается. А ещё мы влезли в сербские дела по самые уши, и немцы смотрят на нас как на жирный кусок. И армия наша не готова. И флот. И снарядов на два месяца. И генералы… – он махнул рукой, не договорил.

Ивлев ждал. Молчал, не перебивая.

Духонин поднялся, подошел к окну, приоткрыл форточку. В кабинет ворвался холодный воздух, пахнущий снегом. Снизу доносился приглушенный цокот копыт, голоса. Где-то вдалеке, на углу Институтской лязгнул трамвай.

– Три месяца на легендирование, говорите?

– Так точно.

– И шесть недель на активные мероприятия?

– Так точно. Начать можно сразу после Пасхи. К середине мая всё закончить.

– А если провалитесь на первом же шаге? Если паспорт добыть не получится? Если в Аргентине возникнут вопросы?

– Значит, не судьба. – Ивлев усмехнулся краем губ. – Вернусь. Попробую другой путь. Я всё рассчитал, Николай Николаевич. Каждый шаг, каждое слово.

Духонин долго стоял у окна. Смотрел на плац, потом повернулся. Лицо его было бледным, но спокойным.

– Ни я, ни командующий округом этого санкционировать не могут, – он вернулся к столу, убрал папку Ивлева в сейф, следом за ней синюю, с планами прошлых лет. – Никаких обещаний дать не могу. Но, я думаю, стоит посоветоваться с полковником Самойло, Александром Александровичем. Он человек разносторонний, широких взглядов, да и выход туда, – Духонин ткнул пальцем вверх, – у него есть. Только уговор. Если он скажет «нет», значит нет, забываете про эти фантазии навсегда. Идет?

– Да. Благодарю, Николай Николаевич. Когда разрешите убыть в Санкт-Петербург?

– Не благодарите, – Духонин сел, побарабанил пальцами по столу, взглянул исподлобья на Ивлева. – В Санкт-Петербург поедем вместе. Готовьтесь как следует, Александру Александровичу потребуются очень весомые аргументы и детальнейший план. Пока всё.

Ивлев вскочил со стула, встал по стойке смирно.

– Разрешите идти?

– Идите.

– Слушаюсь, – Ивлев повернулся, вышел. Дверь за ним закрылась бесшумно.

Духонин долго смотрел на закрытую дверь, на портрет Государя, на пыль, что кружилась в солнечном луче. Взял лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Вывел: «Командующему войсками Киевского военного округа генерал-адъютанту…». Остановился, откинулся в кресле и закрыл глаза.