Рыжий чтил закон, но не любил его земных представителей — шерифов и их помощников в родном городке, копов и сыщиков здесь, в Нью-Йорке. И когда ку-клукс-клан сжег бакалею его отца — тот обслуживал и белых, и цветных, сманивая клиентов из магазинчика Мертл на Главной улице, — шериф посоветовал им подумать дважды, прежде чем вновь открывать лавку, и со скучающим видом сплюнул в золу слюну, коричневую от табака. Может, он сам и обрызгал лавку бензином. Родители Рыжего вместе с его сестрой перебрались в Декейтер, а Рыжий подался в Нью-Йорк. Мать с детства называла его «важной шишкой», и когда он садился в междугородний автобус компании «Грейхаунд», сказала ему: «Вот видишь, я же говорила». Здешние полицейские того же сорта, но Гарлем такой огромный и суматошный, что они попросту не успевают донимать народ так часто, как хотелось бы, решил Рыжий. Им приходится тратить силы на всех сразу, и Рыжего это совершенно устраивало. У сыщика, заглянувшего в тот день в мебельный, даже не было времени толком его застращать. Едва он подошел, как Рыжий тут же и сообщил ему, что Карни нет.
— Чего он хотел? — спросил Карни. Он высадил Перчика и вернулся в магазин; настроение у него испортилось.
Рыжий вручил ему визитку сыщика. Детектив Уильям Мансон из 28-го участка. Артур предупреждал Карни, что к нему заявится кто-нибудь из полицейских, которым платит Чинк. Поспрашивать об отеле «Тереза», а может, и кое-каких товарах из его магазина. Карни испытывал судьбу, и судьба в ответ решила испытать его.
— Фредди заходил?
— Нет.
Рыжий добавил, что сегодня продал товара на круглую сумму, но Карни его не слушал. Он заперся в кабинете и просидел так до самого закрытия, раздумывая о дне, проведенном с Перчиком, и прочих неприятностях.
Дверь его квартиры оказалась закрыта на цепочку — в его отсутствие на цепочку закрывалась только Альма, — и Карни пришлось постучать, чтобы попасть к себе же домой. Утром вор, вечером эта леди. Карни ждал. Странная парочка из соседней квартиры оставила у своей двери пакет с какой-то зловонной дрянью; грязные пятна в подъезде непривычно бросались в глаза. Порой грохот поездов проникал сквозь бетон и стальные балки в здание, и Карни чувствовал его подошвами, вот как сейчас. Как он мог обречь жену и ребенка на жизнь в подобном месте?
Альма разглядывала его в щелочку дольше, чем требовалось, — так показалось Карни, — и это была первая странность.
— Мэй уснула в вашей кровати, — сообщила Альма. Значит, Элизабет дожидается, когда можно будет улизнуть незамеченной, или тоже уснула. — А я взялась за уборку.
Карни попытался взбодриться. Отправился за Альмой на кухню и принялся помогать. На ужин жаркое с горошком. Карни с тещей старались держаться в разных углах тесной кухни, а если, протискиваясь друг мимо друга, им случалось столкнуться, избыточно извинялись. Альма молчала, значит, что-то задумала, но говорить пока что не хочет: это на нее не похоже. И это вторая странность.
— Вроде стало прохладнее, — заметил Карни.
— Все равно жарища, — ответила Альма.
Она вытирала красно-белым клетчатым полотенцем большое белое блюдо. Это блюдо она, помимо прочего, подарила им с Элизабет на свадьбу. Теперь на блюде виднелись щербины и сколы, змеились черные трещины.
Карни отмалчивался, как делал всякий раз, когда клиенты метались по магазину. То ли им очень дорого, то ли они зашли к нему случайно и теперь искали предлог, чтобы смыться.
— Элизабет на днях упала в обморок, — наконец проговорила Альма. — Я очень испугалась.
Это случилось вчера. Почему бы так и не сказать?
— Еще несколько недель, — ответил Карни и аккуратно, стараясь не шуметь, положил столовые приборы в раковину.
— Мы с Лиландом подумали, — продолжала теща, — что, если Элизабет до родов поживет у нас? Доктор назначил ей соблюдать постельный режим, а тут это сложно. Да еще и жара. — Альма произнесла это ласково, эдак по-доброму. Прежде ей не случалось его уговаривать, и сейчас она не знала, как лучше взяться. — У нас уютно, а ты все время в магазине. Я позабочусь о ней, избавлю тебя от хлопот.
— Спасибо за предложение, но мы и сами справляемся.
— Да и Мэй будет проще, — не унималась Альма, — в отдельной комнате. Тем более у нас окна в разные стороны и квартира проветривается.
— И Мэй тоже? Вот, значит, как?
— Разумеется, она не захочет расстаться с мамой в таком возрасте. А ты весь день в магазине. Это разумно.
— Разумно.
— Мы считаем, что так будет правильно. Моя мама всегда говорила…
— А ваша мама не говорила вам, чтобы вы не совали нос не в свое собачье дело?
— Рэймонд!
— «А я весь день в магазине». Так ваша мама не говорила вам, чтобы вы не совали нос не в свое собачье дело?
— Ты разбудишь Мэй, — сказала Альма.
— Она спит как сурок. Поезд грохочет всю ночь. Она спит как сурок.
Он никогда еще так не разговаривал с тещей, но чувствовал, что рано или поздно придется.
Она тоже это чувствовала. Альма вытерла руки кухонным полотенцем. Повесила его на кран над раковиной — идеально ровно.
— Ты как со мной разговариваешь? Кем ты себя возомнил, ниггер? — парировала Альма. — Я таких уличных ниггеров, как ты, за свою жизнь навидалась, ходят руки в карманы. — Она ссутулилась, передразнивая их, и произнесла грубым голосом с утрированным акцентом, характерным для цветных: — «Я всего лишь стараюсь заработать доллар-другой». Думаешь, я не знаю про твои махинации? Про эти твои приемчики?
С одной стороны, она говорит честно. С другой…
В гостиной зазвонил телефон. Раз, другой. Альма оправила платье и пошла отвечать. Карни оперся о раковину. Отсюда ему было видно окна кухонь на четырех этажах соседнего дома: в одном окне темно, в другом свет горит, но на кухне никого; в третьем мелькают руки, по локоть в мыльной пене; в последнем тонкая смуглая рука стряхивает на улицу пепел с сигареты. Каждый живет как может. Поезд Первой линии подъехал к станции на Сто двадцать пятой, Карни почувствовал это ступнями. Не видно ни окон вагонов, ни как пассажиры высыпали на платформу, спустились по лестнице, но Карни представил, как они идут по своим — не всегда приятным — делам. Это движение неизменно, как закаты и ссоры. Пассажиры разошлись по домам — своим персональным вагонам; из квадратных кухонных окон льется свет. Можно подумать, люди живут в поездах, поставленных друг на друга.
Барыга, еще и вор. Ведь он украл ее дочь.
Но обратно она ее не получит.
Пылкий рассказ Альмы явно встретил чуткого слушателя: Карни смекнул, что на том конце провода Лиланд. Если их стычка не разбудила Элизабет, значит, она уснула и проспит до утра, обняв Мэй (а между нею и матерью устроился новый младенчик). Карни смотался из дома.
А на улице был разгар первой смены субботнего вечера. Гомон стоял жуткий: улюлюканье, ритм-н-блюз, споры на грани драки. Карни шагал рядом с парочками, направлявшимися на торжественный ужин или в излюбленное местечко, где они давно изучили, какие блюда лучше не брать. Он уворачивался от грязных детишек, которым давно пора спать, а они носятся и орут как сумасшедшие, от подростков, выжимающих из этого дня последние капли, чтобы потом вернуться домой и, задыхаясь, сидеть у открытого окна возле кровати. В многоквартирных домах и отдельных таунхаусах готовилась к выходу вторая смена. Торчала в ванной, гладила лучшие шмотки, репетировала алиби, подтверждала деловые договоренности: «Встретимся в „Рыцарях“ и оттуда поедем». Но были среди второй смены и те, кто вообще ни с кем не встречался; напоследок оглядев себя в зеркале, они вверялись субботней судьбе.
И были еще мошенники: они завязывали ботинки, мурлыча нервные песенки, — вскоре полночный свисток призовет их на завод.
Не было никаких сомнений, куда направлялся Карни: на Риверсайд-драйв. Он перешел через дорогу, чтобы не столкнуться с уличным проповедником, потом перешел обратно, огибая миссионерскую церковь на Сто двадцать восьмой и ее паству, спешившую на вечернюю службу. Хватит с него на сегодня манящих посулов. «Не бейте, я все скажу. Отвечай на вопрос, иначе пеняй на себя». Потом еще Альма с этим ее «пусть девочки поживут у нас». «Элизабет к нам вернется, нужно лишь подождать» — вот что, наверное, говорят друг другу Лиланд и Альма. Рано или поздно она осознает все убожество своего выбора. А Карни — как крыса, что вылезла из сточной канавы и юркнула к ним под дверь.
Предложение Альмы разумно, но не потому, почему она думает. Карни подверг свою семью опасности, потому и сорвался на тещу. Наследил так, что теперь бандиты отыщут его без труда. Одного из шайки убили, еще двое пропали… Нет, не так. Перчик прав. Это сделал Майами Джо, и точка. Майами Джо не пропал. Он пришил Артура и смылся с деньгами и камушками. А может, прикончил и Фредди. И если Майами Джо еще не рванул на юга, он непременно убьет и остальных членов шайки, чтобы Чинк его не нашел. Или чтобы они — то есть Перчик — не отомстили Джо за крысятничество. Карни толком не знал законов, по которым существовала эта область преступного мира. Может, Майами Джо уже во Флориде — а может, он не уедет из Нью-Йорка, пока не убедится, что за ним не следят.
С реки подул ветерок. Вонючий, зато прохладный. Возбуждение сегодняшней охоты и стычки с Альмой рассеялось. Голова чуть кружилась — он с утра ничего не ел. Карни перешел на западную сторону улицы и посмотрел на север вдоль стены Риверсайд-драйв, этой ломаной линии величественного красного кирпича и белого известняка. Границы форта, защищающего добропорядочных жителей Гарлема. Нет, снова не так — скорее клетка, которая не дает здешней шальной толпе, называющей эти улицы своим домом, свободно разгуливать среди приличных людей. Кто знает, какую разруху и смуту она устроит, если выпустить ее за пределы клетки. Нет, лучше удерживать этот сброд здесь, на гарлемском островке, по преданию, некогда купленном за двадцать семь баксов у индейцев. Двадцать семь баксов тогда — не то что сейчас.
Карни прошел мимо дома № 528 по Риверсайд-драйв. Вот ради чего он работает. Кто же откажется жить на Риверсайд-драйв? Вернуться домой с работы, открыть дверь, вдохнуть доносящийся с кухни запах курицы коу-коу. Играет радио, какой-то биг-бэнд, Мэй обхватывает одну его ногу, а другую — их скорое пополнение (в грезах Карни это был мальчик). С запада льется закатный свет, даже если, чтобы его увидеть, надо смотреть в сторону Нью-Джерси. Славное место, раньше ему в таких жить не доводилось. «Уличный ниггер», — сказала Альма.
Из подъезда выскочила высокая женщина в зеленом платье, шпильки ее цокали по бетону. Заглянула в сумочку — наверное, проверяла, взяла ли помаду, ключи или сигареты, — и направилась прочь. Карни стоял по диагонали к одной из гаргулий на карнизе дома и смотрел ей прямо в глаза. Каменное чудовище таращилось на него без малейшего выражения. Что бы сделал его отец? Большой Майк Карни? Он не пошел бы в магазин — правда, у него и не было магазина, — и домой не пошел бы, это уж точно. Он головы не преклонил бы, пока не нашел двурушника. Он бы, как Перчик, перевернул кверху дном весь Гарлем, но вытряс бы негодяя.
Кто же откажется жить на Риверсайд-драйв? В нескольких кварталах к северу — Бербанк. Там квартирует девица, которая и навела Майами Джо на «Терезу».
В вестибюле Бербанка было по-субботнему оживленно: жильцы спешили в пивные, бежали домой с работы, чтобы принарядиться для вечерних махинаций. За ободранной стойкой сидел растрепанный управляющий: охранял почтовые ящики. Его печальное лицо обдавала струя воздуха от маленького вентилятора, на решетке, как щупальца, покачивались два вымпела. Карни сказал, что ищет свою подругу Бетти, но забыл номер ее комнаты.
— А фамилия как?
— Мы с ней вместе работаем в «Терезе». Она забыла сумку.
Управляющий сверился с документами.
— Ее нет дома.
— Может, я передам сумку Джо?
Управляющий поправил очки, дожидаясь, пока посетитель заметит слабое место своего замысла.
— И где сумка?
Карни махнул в сторону улицы:
— У меня в машине.
Двери лифта открылись, в вестибюль королевами выплыли две леди с пышными прическами и в блестящих вечерних платьях.
— Я не знаю никакого Джо, — сказал управляющий.
Карни завернул за угол и остановился подумать. Фредди, рассказывая об ограблении, упомянул стрип-клуб Малыша. Не то на Сто тридцать шестой, не то на Сто тридцать седьмой улице, угол Восьмой авеню. Сам Карни с Майами Джо связываться не станет, этим займется Перчик. Но чем мерить шагами гостиную, все лучше выследить подлеца и потом уж позвать громилу. Альма редко засиживается у них позже десяти часов вечера. Дома скоро станет тихо. Карни направился в стрип-клуб Малыша.
Майами Джо закон не чтил и не любил земных его представителей: шерифов и их помощников в родной Флориде, копов и сыщиков здесь, в Нью-Йорке. И если они имели неосторожность остановить его, когда у него в кармане пистолет, он отстреливал их без жалости. Жертв своих ограблений он презирал, но на иной манер — как ребенок, который давит ботинками тараканов. Жертвы — беспомощные ничтожества, и, обстряпав дело, он тут же о них забывал — и неважно, что это было за дело, ограбление или убийство. Если прежде, к примеру, Артур занимал его мысли, то теперь там было пусто. И пустоту эту вскоре заполнит следующая работенка. А потом он завершит и ее.
Едва Гиббз, управляющий, который дежурил в тот вечер, позвонил в комнату Бетти, как Майами Джо сбежал по пожарной лестнице. Прижимая к ноге пистолет. Быстрее. Майами Джо не ожидал увидеть торговца мебелью со Сто сороковой улицы. Перчик почуял бы, что он рядом. Чинк подослал бы к нему двоих. Майами Джо повезло. Он подобрался поближе, встал на одно колено, положил ствол на предплечье, прицелился и спустил курок.