Порой в его мыслях являлась дорога за поворотом: ухабистая, извилистая, исхлестанная дождями, окутанная темно-зеленой пеленой джунглей, тянущих к ней когтистые лапы. И тут же распадалась. Перчик слышал, как парни поют:

Никто не знал, почему снабженцы называли себя «волосатые уши» — позже он выяснил, что это прозвище использовали все инженеры, — но что такое «пропащие души», он понимал хорошо. Из-за этой самой пропащести его и отправили в Бирму.

Перчик родился в Ньюарке, в серой дощатой лачуге на Хиллсайд-авеню. Только что из утробы, дрожащий и мокрый, он вмазал матери по лицу, когда она потянулась поцеловать его. «Первый удар», — говорил он ей много лет спустя, когда ему надоело слушать эту историю. В его деле врезать кулаком вместо «здрасте» вменялось в обязанность, и учиться этому ремеслу Перчик начал сызмальства.

В пятом классе он бросил школу, чтобы возить шваброй по полу в цехах фабрики

«Целлулоид». В обед он сиживал в зоне погрузки на ящике черно-белых клавиш — их предстояло отправить на завод «Ампико», там делали фортепиано — и наблюдал за тем, как жулики всех мастей входят и выходят из гриль-бара «У Хэнка»: там в задней комнате резались в кости, имелась парочка игровых автоматов и работала проститутка по имени Бетти, известная тем, что после соития мурлычет детские песенки. Стояла Великая депрессия, времена были шальные, а Бетти того шальнее. Но и у нее были поклонники.

Однажды Перчик наконец перешел на ту сторону улицы, и обеденные визиты превратились в дневную работу. Мошенники давали ему пятаки за то, что он выполнял поручения: носил в трущобы записки на грубой оберточной бумаге и конверты, открывать которые запрещалось. Можно подумать, ему интересны их шахер-махеры. Нет, он любил деньги. В отрочестве Перчик резко вырос на целый фут, переключился на силовые методы, и пятаки превратились в рулоны купюр. Он служил вышибалой в негритянских клубах в районе Барбари-коуст — в «Кинни» и в таверне «Альказар» — и прославился тем, что бил всегда неожиданно, а его удары тыльной стороной кисти валили с ног. Хозяева клубов просили его приодеться, но Перчик упрямо хранил верность комбинезону и грубой рабочей рубахе. А если хотелось пофорсить, заправлял ее в комбинезон.

В церковь он не ходил. Перчик сам себе проповедник. И когда он в пятый раз избил кого-то до полусмерти, судья заявил: или на фронт, или в кутузку. Лагерь для новобранцев и койка на транспортном судне «Хермитейдж». Судье отстегивали за каждого отправленного на войну.

В пути Перчик и прочие цветные солдаты питались галетами и фасолью в грязном трюме; белых парней кормили наверху и как положено. Мылись морской водой, Перчик все время ругался, не догадываясь, что еще не раз с тоской вспомнит об этой роскоши, когда очутится среди ила и грязи. Среди негров были такие, которые рвались убивать нацистов и япошек и очень злились, что их распределили в тыл. Перчику же, в свою очередь, больше всего нравилось там, где никто не видит, в ничейных местах — в проулке ли, отделявшем церковь от забегаловок с танцульками, или в глуши, о которой никто не слышал, типа перевала Пангсау в горах Паткай. Трудно отыскать место более ничейное, чем дорога, которой еще нет, трудно отыскать занятие более опасное, чем обустройство путей снабжения от Индии до Китая. Одно дело — верить, что мир безжалостен и безразличен, и совсем другое — просыпаться каждый день и видеть доказательства этому в коварных горных склонах, скудных ущельях и лощинах, в массе ловушек джунглей. Только ленивый бог мог явить миру столько каверз без всяких прикрас.

Никто из черных парней ничего подобного в жизни не видел. Снабженцев прислали в Бирму восстанавливать пути снабжения от Индии до Китая после вторжения японцев: солдатам предстояло с нуля построить дороги, расчистить в джунглях взлетные полосы для поставок военной техники, миля за милей проложить топливопровод. Инструменты у них были старые, курам на смех — киркомотыги ломались в руках, бульдозеры тряслись и дрожали, а белые офицеры на это смотрели. Но у местных рабочих, у кули-бирманцев и китайцев инструменты были еще древнее, так что солдатам впору было благодарить свою счастливую звезду. Семь дней в неделю, денно и нощно — вкалывали, как девки в борделе. Поговаривали, что каждая миля дороги забирает одну человеческую жизнь, а если дорога по каким-то причинам не взимала свое, ее упущение в лучшем виде наверстывали джунгли. Тиф, малярия. Порой оползни уничтожали труды целого дня, а с ними и людей. Если тела удавалось найти, их хоронили.

Ночью землетрясения Перчик решил, будто сам дьявол явился по его душу из преисподней, но потом вспомнил, что не верит ни в дьявола, ни в тех, кто на небе, и снова уснул.

Дома у Перчика было два неизменных врага: копы и невезуха. В армии им находилась замена и среди командиров, чьи необдуманные приказы словно имели целью его уничтожить, и в джунглях с их непредсказуемой жаждой крови. Делай свое дело, старайся сегодня опять уцелеть: он привык так жить, и теперь всем прочим оставалось на него равняться. Работа и сон. Борделей в джунглях не водилось, в кости никто не резался (по крайней мере, по-крупному), даже избить до полусмерти было некого. Оставалось разве что жаловаться, курить дурь да отдирать пиявок с яиц. В пиявок даже не верилось. «Совсем как дома», — говаривал Перчик сослуживцам, поднося «Зиппо» к особо крупному экземпляру. Это было в ту пору, когда он еще шутил. Но никто не смеялся — то ли плохо им было, то ли думали, что он серьезно. В подразделении Перчика были в основном туповатые деревенщины.

Сражений Перчик не видел, но человека убил. За тридцать миль до Монг-Ю прибыли новые местные рабочие, трудолюбивые бирманцы — взамен тех, кого сожрали джунгли. В основном они после работы сидели в своем лагере, но один парнишка с тонкими чертами лица пробирался в солдатский лагерь, несмотря на контроль. Говорил, что хочет учить английский. Белые офицеры поддразнивали его, насмешливо манили языком. Перчику уже случалось видеть женоподобных парней — было на Уоррен-стрит одно заведение, где обслуживали клиентов с подобными наклонностями. За уроками английского бирманский парнишка обращался исключительно к белым офицерам, как будто цветные солдаты говорят на другом языке. (И да, и нет.) Время шло, офицеры не оставляли бирманца в покое, по-прежнему глумливо причмокивали губами. А тот лишь улыбался и кланялся подобострастно, пряча печальный взгляд.

Не было сомнения, кто именно с ним расправился. Одним сумрачным вечером в конце сезона дождей Перчик отправился на Склад — это место прозвали так, будто там хранилась обычная техника, а не сломанные бульдозеры и краны, — покурить дурь. Рядом никого не было. Никого никогда не оказывалось рядом, когда жизнь в очередной раз испытывала Перчика на прочность, а сам он не из тех, кто станет распространяться о том, что сказал или сделал, так что случившееся лишь пополнило его грозный послужной список. Когда Перчик наткнулся на бирманца, тот валялся в грязи с вышибленными мозгами. Штаны спущены до колен. Будь в джунглях больница для местных рабочих, Перчик отнес бы беднягу туда. И сообщил бы о происшествии, если кого-то могли бы привлечь к ответственности. Но если белые скажут, мол, такой-то — японский шпион, им всё сойдет с рук.

В ноздрях у бирманца надувались и лопались кровавые пузыри, в горле булькало. Перчик закрыл ему рот ладонью, зажал нос, а когда парнишка попробовал высвободиться, Перчик встал коленом ему на грудь. Руки его заскорузли от дорожной работы. Он не чувствовал кожу бирманца, точно надел резиновые перчатки.

Порой говорят: «Наш мальчик пришел с войны совершенно другим». Перчика война не изменила — она завершила его развитие. И когда он вернулся в Штаты и всерьез принялся за дело, ему случалось оказываться в иных, куда более мрачных пещерах и рвах.

Дождь смыл с его рук кровь бирманца. В казарме радио Вооруженных сил передавало счет матча: «Доджерc» играли с «Джайентс» за восемь тысяч миль отсюда. Там, где нормальные люди и нормальные развлечения. Нормальная жизнь продолжалась, пока он черт-те чем занимался, а потом вернулся в казарму, будто ничего не случилось. Трюк на манер Гудини.

Когда Перчик услышал об Артуре, «Доджерс» играли с «Цинциннати».

Перчик сидел в баре «Донегол» на Бродвее, в пятницу вечером, через три дня после ограбления. Все, затаившись, слушали трансляцию матча. Каким надо быть извращенцем, чтобы болеть за «Доджерс» на поле «Джайентс»? То, что «Доджерс» бросили Бруклин ради Лос-Анджелеса, само по себе преступление, а тот, кто болеет за беглецов, — соучастник, но завсегдатаи «Донегола» в большинстве своем были преступники и их соучастники. Его постоянных посетителей объединяла склонность к непостоянству в вопросах морали. Перчик сидел за стойкой из красного дерева вместе с привычными здесь воришками, сутенерами и аферистами. И прислушивался, не заговорит ли кто об ограблении отеля «Тереза».

В бар, прихрамывая, вошел Банджо, старый жулик, утверждавший, будто некогда был первым угонщиком «на острове Манхэттен», и объявил, что Артура кокнули. Охромел Банджо из-за шайки грабителей: в последний раз, когда они к нему заглянули, он натравил на них собаку, а они на него обиделись. И выместили на нем обиду с помощью фомки.

Банджо прижал к сердцу клетчатый берет в память об Артуре. Покойного многие знали, среди здешних поклонников «Доджерс» у него были свои поклонники. Налей-ка стаканчик в честь Джеки Робинсона среди медвежатников. Перчик залпом допил пиво и отправился к дому Артура. Восьмой иннинг, шесть-один в пользу «Доджерс».

У дома Артура на Сто тридцать четвертой стояли две полицейские машины, мигалки заливали зевак красным и белым светом. В мигалках не было необходимости — копы дожидались труповозку, и им просто нравилось демонстрировать свою власть. Как будто белые и без того целый день не напоминают черным, где их место. И на работе, и в банке для белых, и в продуктовом, когда продавец сообщает, что кредит отныне исчерпан. Перчик протолкался вперед. Подобные происшествия всегда собирают толпу, помогают убить время, особенно жаркими и ленивыми вечерами. Один из копов, толстомордый белый детина, явно нищий провинциал, смерил Перчика взглядом. Перчик посмотрел ему в глаза, и легавый уставился на свои блестящие черные ботинки.

Стоявший рядом вихлястый пьянчуга выдал Перчику всю подноготную. Хочешь знать, что стряслось, спроси у местного пьяницы. Эти все замечают, и наблюдения, проспиртованные, неизменно свежи в их памяти. Пьяница сообщил Перчику, что некоего Артура — «с виду прям школьный учитель» — застрелили в кровати. Квартирная хозяйка увидела, что дверь открыта, и позвонила в участок. «Голова раскололась, как упавший с телеги арбуз». Пьяница чмокнул губами, изображая шлепок арбуза о землю. А хозяйка баба хорошая, добавил он, всегда здоровается, как бы тебя ни шатало.

— Вот жалость-то, — ответил Перчик.

Ему действительно было жаль Артура, вдобавок Перчик не знал, где тот спрятал деньги. Медвежатник был славный малый, он еще, когда думал, так забавно потирал друг о друга кончики пальцев, будто собирался вскрывать сейф. После вчерашней встречи с хозяином мебельного Перчик с Артуром отправились выпить. Медвежатник рассказывал, что купил ферму в глуши. «Заведу лошадь и кур». А после Дня труда, добавил Артур, когда жара спадет, снова заеду в магазин Карни — обсудить меблировку. «Об отеле „Тереза“ мы даже не вспомним. Не покажем и виду, что уже знакомы. Пообщаемся как покупатель и продавец. Вроде: „Удобно? Прослужит долго?“» И Артур поднял стакан — выпить за свои планы.

Обзавелся фермой в глуши и в городе сыграл в ящик. Прикупил землю там, а в землю уляжется здесь. Еще одно доказательство в пользу отношения Перчика ко всему, что касается планов. Где это слыхано, чтобы вор и держал курей? Словно напрашивался, чтобы Бог надрал ему зад за наглость. Взять хотя бы дорогу. Три года на стройку, угробили сотни жизней, а через месяц япошки сдались. Во время войны от дороги еще была польза, а как война завершилась, так джунгли ее и забрали. И что там теперь? Щепотка щебенки в грязи.

Назавтра жара была зверская, и это в семь-то утра. Отличный день для охоты. Поймать крысу, выкурить двурушника из норы, а то засиделся он там. Перчик любил жару: она загоняет дятлов под навесы, в тенек. Вдобавок сегодня у него будут колеса.

Он дождался Карни у мебельного, и они покатили по возможным притонам — кабакам, ночлежкам, борделям этой охоты.

* * *

Жара стояла как в кузнице. Перчик сидел рядом с водителем.

Перчик подошел к Карни, когда тот отпирал дверь мебельного, и поприветствовал его:

— Здорово, мистер бизнесмен.

Карни подпрыгнул; после вчерашнего визита Фредди его не оставляла настороженность. Ключи в его руке казались талисманом утраченной нормальной жизни. Все знали, где искать Карни, — один из недостатков того, что твое имя написано двухфутовыми буквами на магазинчике на Сто двадцать пятой. Сперва люди Чинка Монтегю, теперь вот этот бандит. У Фредди были все адреса Карни, и в последние несколько дней он то и дело приносил брату дурные вести. Прежде Карни не задумывался о том, что его слишком легко найти, но сейчас осознал, что в делах уголовных это опасно.

И Майами Джо это понимал. Его найти было невозможно.

— Я хочу поговорить с этим ниггером, — сказал Перчик Карни после приветствия. — Ты поведешь.

— Не могу, — возразил Карни.

— У тебя вроде есть пикап?

Карни указал большим пальцем на магазин.

— А помощник тебе на что? — спросил Перчик. — Ты ж начальник.

Да, Рыжий может открыть магазин и поработать один. Две минуты спустя Карни и Перчик сидели в «форде».

— На север, — велел Перчик и положил на сиденье рядом с собой металлическую коробочку для завтрака. Очередной рабочий день. — Брат тебе рассказал, что случилось с нашим товарищем. — Утверждение, не вопрос.

— Куда именно едем? — уточнил Карни. Словно если он не признает, что Артура убили, тот еще чуть-чуть поживет.

— По дороге соображу, — ответил Перчик. — А пока рули сюда. — Он опустил стекло, и горячий ветер ударил ему в лицо.

Перчик рассказал Карни про «Донегол» и про происшествие у дома Артура: с крыши дома на полицейскую машину упала бутылка с газировкой, взорвалась, и зеваки прыснули врассыпную. Чьи-то детишки решили поиздеваться над копами.

— Мы называли такое «устроить им блиц», — вспомнил Перчик сравнение с блиц-бомбардировками Великобритании авиацией гитлеровской Германии осенью 1940 — весной 1941 года.

— Знаю, — ответил Карни.

В пору беспорядков 1943 года ему было тринадцать. Белый коп пристрелил чернокожего солдата — тот не дал ему арестовать чернокожую леди, которая выпила лишнего. Гарлем бушевал две ночи. Отец Карни сходил «за покупками» и принес новые шмотки себе и сыну. Покупки, видимо, были такого рода, когда перешагиваешь через осколки витрины и не просишь продавца тебе помочь. Ту шляпу его отец носил до самой смерти — шоколадного цвета, с зеленым пером, отец из дома не выходил, не прицепив к тулье это перо. А Карни скоро вырос и из свитера, и из брюк. И до сих пор, проходя мимо «Т. П. Фокс» или «Нельсон», гадал, не с их ли манекенов отец содрал те вещички.

— Хорошее было время, — сказал Перчик. — Сбрасывать бомбочки на копов. — Он хмыкнул и задумчиво уставился вдаль, видимо, вспомнив какую-то каверзу. Карни не раз подмечал такой взгляд у своего отца. — А потом подошел твой брат, — продолжал Перчик. — Может, это был Чинк? Может, он за нами охотится, а может, Артура пришил кто-то из старых дружков. Я отправил Фредди к тебе, а сам пошел искать Майами Джо. Но этот ниггер что твой Гудини.

Так вот почему они этим субботним утром разъезжают по городу. Фредди, наверное, спит, вдоволь натрахавшись в Виллидж. Он заявился к Карни весь на нервах, сообщил о смерти Артура и укатил на метро. К матери идти побоялся — вдруг за ее домом следят? Была у Фредди одна белокурая цыпочка на Банк-стрит, студентка Фордема, он подцепил ее как-то вечером в популярном джазовом клубе «Вэнгард» на Седьмой авеню в Гринвич-Виллидж. На первом свидании она спросила Фредди, есть ли у него хвост. Папочка ей рассказывал, что у негров хвосты, как у обезьян. «И я показал ей кое-что другое, даже не сомневайся».

Фредди сейчас в безопасности — то ли да, то ли нет, — в другом районе Манхэттена с иными его угрозами.

Карни поднялся в квартиру — может, забрать девчонок и уехать из города? Дважды он ездил на толкучку в Нью-Хейвен и видел у шоссе один мотель. Там еще вывеска мигала. И оба раза Карни в шутку говорил себе, что если бы ему пришлось бежать, то он укрылся бы здесь. «ЦВЕТНОЙ ТЕЛЕВИЗОР, БАССЕЙН И ВИБРОМАТРАС». Теперь-то уже не до смеха, поскольку придется объясняться с Элизабет.

Из-за недосыпа Карни за рулем клевал носом.

— Бильярдная Грэди на Сто сорок пятой, — сказал Перчик и объяснил план действий. Если выяснится, что за ними охотится Чинк Монтегю, это одно. — А если Майами Джо решил нас кинуть, это уже другое, — добавил Перчик. — У кого сейчас наша добыча?

Как бы то ни было, Перчик считал, что Карни теперь в деле и должен принять участие.

Карни сжал руль, ослабил пальцы, снова сжал, уже сильнее. Если ему случалось разволноваться, этот прием неизменно помогал унять дрожь в руках.

— Не иначе как эту долбаную тачку заколдовали, — пробормотал он себе под нос.

— Чего?

— Сто сорок пятая улица, — произнес Карни.

Если им нужна наводка, где ошивается Майами Джо, придется кое с кем пообщаться. Перчик толком не знал Майами Джо, впервые увидел его, когда тот подошел к нему в стрип-баре «У Малыша» и сказал, что есть работенка, которую грех упускать.

— Ты бывал «У Малыша»? Все, что там начинается, обычно кончается плохо. Мне бы еще тогда понять, что все пойдет прахом, — добавил Перчик и постучал по коробочке с завтраком.

Первая остановка — бильярдная на Амстердам. Карни часто хаживал здешними улицами и не мог не видеть это местечко, и тем не менее вот оно, с закопченными окнами и древней вывеской «Бильярдная Грэди». Старше самого Карни. Перчик велел ему ждать в машине. Карни услышал громкий треск, но гудки — на светофоре заглох зеленый седан — заглушили его. Вышел Перчик, вытирая кровь с темно-синего джинсового комбинезона. Уселся рядом с Карни, открыл коробочку с завтраком. Там лежали сэндвич с яйцом, завернутый в вощанку, выцветший термос и пистолет. Не говоря ни слова, Перчик принялся завтракать: сжевал половину сэндвича и запил кофе.

— В трех кварталах отсюда есть еще один тип, — наконец произнес он.

Следующая остановка — продуктовая лавка пуэрториканцев. Карни занял место у входа, откуда было видно, что происходит внутри. Не обращая внимания на кассира, Перчик скрылся за дверью с надписью «Посторонним вход запрещен» и через минуту вышел, кивая. Они с кассиром словно не замечали друг друга.

Дальше была парикмахерская — Карни с его места толком не было видно, но он все-таки разглядел, что, едва Перчик вошел в парикмахерскую, оттуда выбежали пять посетителей, — и еще одна бильярдная, которую Карни раньше не замечал. Заведения в городе Перчика на карте Карни не значились.

— Поехали к мэм Лэйси, — сказал Перчик. — Знаешь, где это?

Карни там часто бывал: Фредди обожал это местечко. Да и Карни тоже — из-за приветливой хозяйки, Лэйси, жизнерадостной крупной леди, помнившей любимые напитки и вообще все пристрастия своих клиентов. Лэйси дежурила за шаткой стойкой из старых ящиков из-под овсянки, составленных друг на друга, и шепотом делала предложения — слишком завуалированные, чтобы Карни, простая душа, мог их расшифровать. Девушки в комнатах наверху, наркотики. «Нет, мэм, спасибо», — отвечал Карни, и Лэйси подмигивала: «Когда-нибудь, молодой человек…» Однако заведение Лэйси давным-давно закрыли после одной перестрелки. Или поножовщины. Но в подвалах регулярно открывались новые кабаки.

Болезненная атмосфера зарождалась в «Мэм Лэйси» и просачивалась на улицу. В прежние дни в этом жилом квартале было уютно и чисто — милая зеленая улочка, дети играют в стикбол. Теперь окна «Лэйси» выбиты; тот же недуг поразил здания справа и слева, заброшенные, заколоченные, да и соседние с ними дома доверия не внушали. Карни нахмурился. Гниль запустения точила город, перескакивала с места на место, подобно постельным клопам.

— Иди сюда, — позвал Перчик, махнул Карни рукой и заглянул в темные окна цокольного этажа.

Педаль в пол — и ходу. Забрать девчонок — и ходу.

Но Перчик настигнет его, даже если гнать пятьдесят миль в час.

Карни вынул ключи из замка зажигания.

В старые добрые дни у Лэйси воняло стоялым дымом от сигарет и сигар, дешевым пивом и виски, впитавшимися в половицы, теперь же смердело и вовсе невыносимо. Огромный пухлый диван, на котором некогда со стаканчиком пива сиживал Карни и качал головой, наблюдая нелепые выходки других завсегдатаев, ныне пестрел мерзкими пятнами, обивка лопнула, темные зеркала, встроенные в стены, были разбиты, а барная стойка из ящиков превратилась в алтарь, где служили богам наркотиков. Почерневшие ложки, скомканная бумага, пустые баллончики. На полу, обшарпанном, грязном, дрыхли два доходяги. И даже не проснулись, когда Перчик перевернул их, чтобы взглянуть на лица.

— Я раньше бывал здесь, — сказал Карни.

— Раньше здесь было мило, — ответил Перчик.

Перчик направился в сад — через комнатушку, заваленную мусором, и кухню, где некогда ночь напролет мэм Лэйси жарила кур. Теперь здесь готовили разве что муки и беды. Карни сунул руки в карманы, чтобы даже случайно ни до чего не дотронуться. Он дышал ртом и обрадовался, когда они с Перчиком снова вышли на солнце, на задний двор. Заросший сад выглядел жутко. Высокую статую ангела раскололи напополам. Из бурьяна торчали ее ноги и белые крылья — одно сюда, другое туда. Вдоль дальней стены тянулась каменная скамья. На ней кто-то спал, укутавшись в шерстяное одеяло, несмотря на жару.

Перчик шлепком разбудил спящего.

— Джулиус.

Тот пошевелился, ничуть не удивившись вторжению. Карни узнал его: сын Лэйси, подростком он убирал пустые стаканы и подносил дамам зажигалку к сигаретам. Услужливый и веселый, вроде младшего брата, который дожидается тебя дома и ахает над твоими историями. Сейчас, в полуденном свете, Джулиус выглядел старше Карни.

— Вставай, Джулиус, — сказал Перчик. — Я ищу твоего дружка, Майами Джо.

Джулиус сел, похлопал себя по карманам. Прищурясь, оглядел сад.

— Я с тобой разговариваю, — произнес Перчик.

Джулиус, нахмурясь, накинул одеяло на плечи.

— На меня «нельзя положиться», — ответил он и провел языком по зубам, чтобы убрать горечь этих слов. — Он меня больше с собой не берет.

— Я в курсе, — сказал Перчик. — Я хочу знать, где этот ниггер ночует.

— У Майами Джо столько дел, что ему не до сна…

Эхо от пощечины Перчика прокатилось по задним дворам Сто сорок пятой между Седьмой и Восьмой авеню. В соседнем доме открылось окно — кто-то полюбопытствовал. Перчик даже не обернулся. Окно закрылось.

Карни вспомнил, каким Джулиус был не так уж давно: щербатый улыбчивый парнишка.

— Зачем вы так, — упрекнул Карни.

Перчик смерил его ледяным взглядом и вновь повернулся к никчемному отпрыску мэм Лэйси.

— Твоя мать держала славный кабак, — сказал он.

— Лучше бы я пошел служить на флот, — сказал Джулиус.

Карни смекнул, что, когда мать Джулиуса умерла, он унаследовал заведение и вместо того, чтобы просто выслушивать рассказы клиентов о преступлениях, решил в них поучаствовать. Ну и пошло-поехало. Интересно, что стало с комнатами наверху, с девицами, которые там работали? Что теперь обитает в тех комнатах?

— Где он ночует? — спросил Перчик.

— Я спросил его, что он задумал, а он ответил, что, если так будет продолжаться, он меня больше с собой не возьмет, — ответил Джулиус. — Славное было времечко… — Он умолк, но пощечина Перчика заставила его продолжать. — Он в том клоповнике на углу Сто тридцать шестой и Восьмой авеню, там еще на двери табличка старого доктора. На третьем этаже… — С этими словами Джулиус потянул одеяло за край и подложил под голову, как подушку.

Карни с Перчиком направились прочь; у двери Карни обернулся. Джулиус снова впал в забытье, уютно устроившись в своем наркотическом гнездышке.

Карни завел мотор.

— А ведь такой хороший был парень.

— За этими как раз и нужен глаз да глаз, — заметил Перчик. — Они начинают поздно и наверстывают почем зря.

Старый пикап взбрыкнул, как всегда, и они вырулили на дорогу. Джулиус унаследовал здание и нелегальный бар, Карни — этот «форд». После окончания Куинз-колледжа Карни почти не видел отца. Майк Карни сошелся с некой Глэдис из Бед-Стая и теперь промышлял в Бруклине. Карни работал в мебельном отделе «Блумстайна» и копил деньги — прятал их в носок, носок в ботинок, ботинок под кровать. На что копил, сам не знал.

И однажды днем Глэдис явилась в «Блумстайн» сообщить Карни, что его отца убили копы. «К тебе пришли». Отец вломился в аптеку, чтобы украсть ящик сиропа от кашля — сильная штука, наркоманы его обожают.

— Ты все еще здесь работаешь, — сказала Глэдис.

— Расту понемногу, — ответил Карни.

Прошлой зимой ему поручили играть Санту — в «Блумстайне» это свидетельствовало о благосклонности. Их многолетний Санта запил, и его решили проучить. «Нельзя же допустить, чтобы на детей наших клиентов дышали перегаром».

— «Расту понемногу», так он сказал.

Глэдис, толстушка с Ямайки, говорила медовым голосом с сильным акцентом. Отцу всегда нравились уроженки Вест-Индии. «Манхэттен ведь тоже остров, так что, пожалуй, у нас с ними много общего. Пусть даже я не понимаю и половины того, что они говорят».

Спросить у Глэдис подробности у Карни не хватило духу. Убили полицейские — Карни всегда подозревал, что отец именно так и покинет этот мир. От руки полицейского или другого вора. Глэдис он видел в последний раз, когда забирал отцовский пикап. Она, рыдая, бросилась на капот, точно на гроб. Ее оттащили соседи.

Через год Карни напоролся на гвоздь на Ленокс-авеню. Достал из багажника запаску. И нашел деньги. Тридцать тысяч наличными. Запаска-сейф. Продай он пикап, не нашел бы заначку. Финт во вкусе его отца: на первый взнос нужно заработать. Три месяца спустя Карни снял квартиру на Сто двадцать пятой.

* * *

Спутник Карни довольно щурился, оборачивался на задницы проходивших мимо местных красавиц и о каждой отпускал замечания.

— Здесь вкусно готовят курицу, — сказал Перчик. — Ты тут бывал?

Кровь на его комбинезоне высохла, и теперь это темное пятно издали можно было принять и за масло, и за сажу. Вел машину не Перчик, а Карни, но Перчик решал, куда ехать.

Перчик сказал, что хочет заскочить на обед в кафе «У Веселого Чана». Хозяин Перчика знал и дал им столик в углу у окна. Возле двери кухни стоял аквариум с зеленоватой водой. В нем что-то шевелилось. На обоях извивались красно-оранжевые драконы, клубились, как облака.

Оба больше молчали, вдобавок у Карни от волнения пропал аппетит. Перчик тоже съел всего половину порции; он был очень задумчив. Он специально сел так, чтобы видеть улицу.

— Почему ты решил продавать диваны? — Перчик поковырялся в тарелке.

— Я коммерсант.

— Коммерсант? — брезгливо повторил Перчик. — Это всего лишь жулик, который платит налоги.

Карни объяснил, что ему рассказали о мебельном магазине, который собирались закрывать. Его хозяин среди ночи втихую смылся из города. Арендная плата невысока. Отличное предложение. Карни нервничал, вот и болтал, чтобы не обращать внимания на каменное лицо Перчика. Что у него на уме? Все равно что разговаривать с асфальтом. Карни поделился с Перчиком крупицами усвоенных в колледже сведений о том, как поправить дела убыточного предприятия. Как укрепить или разорвать отношения с поставщиками, как избавиться от долгов, унаследованных от прежнего владельца. Или, к примеру, от дивана в подвале. Эта помеха досталась Карни вместе с магазином, и пришлось решать, как с ней быть.

— Какая разница, как диван туда попал, — ответил Перчик. — Главное — что с ним делать. Топор — хорошо. Спички, огонь — тоже.

Карни отпил воды.

— Хотя мне говорят, что порой я слишком быстро хватаюсь за канистру с бензином. — Перчик жестом попросил счет и залил недоеденное кетчупом. — Это чтоб Чан не подал курятину следующему посетителю. — Голова у Перчика работала на свой лад.

— Откуда вы родом? — спросил Карни.

— Из Нью-Джерси, — ответил Перчик, словно глупее вопроса не слышал.

Печенье оказалось черствым, предсказания не ободряли.

Вывески доктора на отельчике уже не было; на металлической скобе висели две цепи. Карни без понуканий присоединился к Перчику. Передняя дверь была отперта. Хозяин дома, седовласый гном, подметал коридор. Окинул Перчика взглядом и отвернулся. Карни уже привык к тому, как вид Перчика действует на людей.

— Третий, — сказал Перчик.

Половицы скрипели. Словно какой-нибудь великан как следует встряхнул здание и, сдавив хорошенько, поставил на место.

Перчик постучал дважды, никто не ответил. На третий раз из-за двери послышалось:

— Да?

— Это Перчик. И Карни.

— Не знаю никакого Перчика. И сольцы тоже. Проваливайте.

Это произнес не Майами Джо. Судя по голосу, незнакомец когда-то явно что-то читал.

Перчик провел пальцем по косяку и пинком распахнул дверь.

Видимо, жильцы нанимали комнату с меблировкой, подумал Карни, судя по мешанине представленных в ней стилей. Старый диван «Морган» образца 1930-х годов — его выпустили раньше, чем компания разорилась из-за того, что вынимала набивку из грязных старых матрасов; обшарпанный сосновый комод; фанерный журнальный столик, который, судя по виду, опрокинется, если на него поставить пепельницу. Здесь жили неделями, месяцами, потом ввязывались в очередную сомнительную авантюру. Заляпанная мебель сменяла комнату за комнатой; «если нужна кровать, придется доплачивать два доллара в неделю, а если еще одна лампа, мы что-нибудь придумаем».

Человек в комнате подходил под описание — тощие руки, брюшко, толстые черные очки, растерянный, в пожелтевшей нательной рубахе и кальсонах.

— Это еще зачем? — спросил он, указывая на выбитую дверь.

— Ищем Майами Джо, — сказал Перчик.

— Вы же видите, его здесь нет.

Незнакомец сказал, что его зовут Джонс и он знает Майами Джо еще с Флориды. Приехал сюда торговать, Майами Джо разрешил перекантоваться у него, поспать на полу. Его все равно не бывает дома — по крайней мере, так он сказал Джонсу.

— Чем торгуешь? — спросил Перчик.

— Если хотите, покажу… — Джонс направился к чемодану, стоявшему в ногах кровати. На нестираной простыне виднелся отпечаток тела.

Перчик достал пистолет.

— Пусть он.

Карни отпер защелки потрепанного синего чемодана. Товар Джонса, флакончики с темной жидкостью, хранился в мягких мешочках. Карни поднес флакончик к свету — в лучах солнца, струившегося в окно, плавала пыль, — и прочел: «Мужская сила».

— Занятно, правда? — Джонс оперся на хлипкую прикроватную тумбочку, всю в бурых сигаретных подпалинах, похожих на тараканов. — Я поставщик сертифицированных средств, укрепляющих мужское здоровье, — продолжал он, — независимо от того, что именно вам нужно: качественнее исполнять супружеские обязанности или просто отрастить бороду.

— У меня и без этого стоит, отвали, — сказал Перчик.

Джонс повернулся к Карни.

— А вы, сэр? У вас прибавится сил, и ваша жена наверняка это оценит. Если же вы и прежде не жаловались на сексуальный аппетит, то с этими средствами и вовсе станете ненасытным.

Не успел Карни ответить, как Джонс потянулся к верхнему ящику тумбочки, сунул в него руку, но Перчик ударил по ящику ногой и закрыл его, прищемив Джонсу кисть. Карни выронил флакончик с «Мужской силой», тот упал на паркет, но не разбился. А вот руку Джонсу, судя по звуку, сломали. Он со стоном рухнул на пол.

Перчик поставил ногу ему на горло. Велел Карни проверить ящик. Там обнаружился ржавый охотничий нож и визитные карточки какого-то мужского клуба в Бронксе.

— Я не знаю, ниггеры, кто вы такие, — сказал Джонс (без очков он был вылитый крот). — С какими же психами якшается Майами Джо!

— Когда он вернется? — поинтересовался Карни.

— Он не вернется, он уехал вчера, — ответил Джонс. — Комната оплачена до конца месяца.

— Куда? — спросил Перчик.

— Сказал, что соскучился по дому.

— Он вернулся в Майами? — уточнил Карни.

— Этого ниггера зовут не Чикаго Джо, ниггер, — ответил Джонс.

— Что думаете? — спросил Карни у Перчика, когда они вернулись в пикап. Карман его оттопыривался. На всякий случай Карни прихватил с собой один из флакончиков Джонса.

— Майами Джо темнит, это точно, — ответил Перчик. — Неясно одно: это он пришил Артура или Чинк пришил сперва Артура, а потом и Майами Джо? Я так полагаю, лежит он сейчас в парке Маунт-Моррис.

С отрезанным лицом, добавил Карни. Его не волновало, куда делись камни и деньги. Его интересовало лишь, насколько крепко он сегодня будет спать.

— Нет, это все-таки Майами Джо, — решил Перчик. — Это он убил Артура и забрал деньги.

— Мне пора возвращаться, — сказал Карни.

— Ладно.

Два квартала они ехали молча, наконец Перчик проговорил:

— Ты все такой же задумчивый.

— Что?

— Мы с тобой встречались раньше, — пояснил Перчик. — И с твоим отцом, в вашей старой квартире на Сто двадцать седьмой. На фасаде еще было высечено «Монтгомери». Шикарное название. Тогда так казалось.

Они стояли на светофоре позади бензовоза.

— Ничего шикарного, — ответил Карни.

— Я же сказал — «казалось».

— Вы его знали?

— Большого Майка Карни? Его знали все, кто проворачивал дела в Гарлеме. Мы с ним не одно дельце провернули. Он был хороший.

— Хороший?

— Ты же не продал пикап.

— Он его сам мне оставил.

Перчик хлопнул по торпеде.

— Еще бегает.

Может, в другой раз Карни спросит его об отце. Сейчас он пытался представить юного Перчика в их старой квартире, гадал, не был ли Перчик одним из тех, кто дарил ему игрушки, и как скоро эти дешевки ломались у него в руках — через пять минут или через десять.