Карни вошел в «Донегол», и Перчик сложил газету. Кивнул бармену, и тот, шаркая, отошел на другой конец стойки, ближе к улице. Бармен был в пожелтевшей майке. Она открывала его широкие плечи и татуировку с Бетти Буп, что начиналась на одном бицепсе и заканчивалась на другом. Ниже локтей были наколоты слова «ДО» и «ПОСЛЕ».

Карни жестом указал на табурет. Перчик дал разрешение. Он одевался все так же: наверное, в этом же линялом комбинезоне он был и в первую их встречу с Карни, после «Терезы», и на штанине до сих пор темнела крапинка крови Майами Джо.

— Бьюфорд решил, ты принес судебный приказ, — пояснил Перчик. — Приставов он встречает битой, которую на этот случай держит под стойкой.

— Вы ни капли не изменились, — сказал Карни.

— Ты хочешь снова меня отправить шестерить на копов?

— Я бы так не сказал.

— А тут иначе не скажешь.

Карни хотел было возразить, что оказал обществу услугу, вырвав такой сорняк, как Уилфред Дьюк, но теперь, три года спустя, он уже не стеснялся того, что сделал это из мести.

— Точнее, в вашем случае я просто не подумал, как это может выглядеть.

Перчик хрустнул шеей.

— Должен признать, было приятно видеть, как все эти важные негры получили свое. Тот тип действительно смылся со всеми их деньгами?

— Говорят, он на Барбадосе. У него там вроде родня.

— Барбадосские ниггеры в Нью-Йорке мигом тебя обдерут, — заметил Перчик.

При виде зеленой неоновой вывески «Донегола» у Карни засосало под ложечкой. Очутившись внутри, он понял, что уже был здесь, но очень давно. По рекламному плакату с надписью «Хорошее пиво с хорошими друзьями» плыла нелепая, оторванная от тела улыбка. Пыльная банка с крутыми яйцами — теми же самыми, что и много лет назад. Перчик был постоянным подельником его отца, так что вполне возможно. Карни представлял себе «Донегол» по рассказам Перчика, а оказывается, он уже все это видел. Он воображал себе бандитов в модных костюмах — длинные пиджаки с подбитыми плечами, широченные брюки, — угрюмых специалистов по нанесению травм тупыми предметами, но посетители, сидевшие в «Донеголе» в среду днем, скорее смахивали на тех старых козлов, что играют в шахматы в парке, грызутся, обмениваются пешками и рассказами об обидах. Правда, в «Донеголе» они пили не из фляжек, а из кружек.

Карни был совсем маленьким — наверное, отец оставлял его здесь, отлучаясь по делу? «Присмотри за моим пацаном, а я пойду переломаю ноги этому типу». Карни сидел на табурете, едва доставая головой до края лакированной, но помутневшей барной стойки. Наверное, он тогда был совсем малыш, если отец не оставил его одного дома. А где была мать? Все, кто мог бы что-то объяснить, уже умерли.

— Вы приходили сюда с моим отцом, — сказал Карни.

— Часто. Именно здесь… — начал Перчик, но тут же и оборвал рассказ. Улыбался он редко, и сейчас его улыбка быстро улетучилась. — Барменом здесь в ту пору был вор, как и все мы. И если нам случалось поздно закончить работу, он открывал бар, и мы отмечали. Заря заглядывала вон в те окна. Громыхали фургоны газетчиков. Его звали Ишмаэл, но потом его пристрелили. Сколько его уже нет — лет десять? — Перчик помрачнел. — Что тебе надо? Хочешь продать мне диван?

Карни не стал повторять прошлых ошибок. Он выложил Перчику всё как есть — от дружбы Фредди с Лайнусом и его богатой семьи до прерванного ограбления и всего, что случилось потом. Старый вор знал и про «Терезу», и про дело Дьюка — никто не был осведомлен о другой жизни Карни так, как Перчик. Так почему бы не рассказать ему все начистоту?

Карни закончил. Перчик почесал шею, задумчиво уставился в потолок.

— Как шоссе, — произнес он.

— Многие думают, что правильно «Вик».

Перчик пожал плечами. В фильме по телику — шло кино с Ли Марвином — началась перестрелка, и все сидящие в баре замолчали и уставились на экран. Чтобы узнать что-то новое? Или покритиковать? Машина преступников скрылась из виду, и посетители «Донегола» вернулись к своим занятиям.

— Воспользовались беспорядками, — сказал Перчик. — Если бы я что-то химичил, сделал бы точно так же. Все носятся как куры с отрубленной головой, можно провернуть дельце.

— Люди бузили не просто так. У них была веская причина, — заметил Карни.

— С каких пор белых заботят наши причины? Думаешь, этого копа посадят в тюрьму?

Бармен поднял глаза от программы скачек.

— Посадить белого копа в тюрьму за убийство черного парня? Все равно что верить в зубную фею.

— Бьюфорд знает, что почем, — сказал Перчик.

— В газетах пишут о мародерстве, — продолжал Бьюфорд. — Вы спросите индейцев про мародерство. Вся эта страна стоит на отобранном чужом добре.

— Ну а как они наполнили музеи? Тутанхамон.

— Да? Я рад, что они не струсили, — сказал Бьюфорд. — Я всего лишь хочу сказать, что пройдет неделя — и будто ничего не было.

Он опять отошел на другой конец стойки и раскурил потухшую сигару.

Будто ничего не было? Эти слова поразили Карни своим откровенным цинизмом. Между прочим, во время беспорядков 1943 года отец унес из магазина Нельсона брюки, и лишь два года назад они порвались в коленях. Это вам не баран начихал.

Они смотрели на жизнь по-разному, Карни и Перчик, но Карни пришел в «Донегол», рискуя получить по морде, потому что Перчик придерживался иной точки зрения на то, как устроен мир. А именно это Карни сейчас и требовалось. Через пять лет после «Терезы» их свело другое колье, да такое, что по сравнению с ним ожерелье Люсинды Коул — безделица из автомата по продаже жвачки.

— Вы мне нужны для обеспечения безопасности, — сказал Карни. — На случай, если кто-то заявится.

— Заявится непременно, не один, так другой, — подтвердил Перчик. — Послушай, тебе мои советы не нужны. Ты не из тех, кто выслушивает советы, и меня это не колышет. Но… развяжись ты с ним. Он непутевый. Ему крышка.

— Ничего не крышка. Он хочет уехать.

— А потом он опять нарвется на неприятности. Твой отец сказал бы: пошли его на хрен. Даже если он родственник. Даже если ты сам.

— Вот поэтому, — сказал Карни.

Перчик поморщился, жестом попросил бармена принести еще пива.

— А с уловом что будешь делать? С этой хренью из сейфа — кому ты ее сбагришь?

— Знаю я одного типа — может, и купит.

— То есть он занимается такими серьезными цацками. — Перчик отхлебнул пива. — Если он занимается такими серьезными цацками, наверняка прикроет себе задницу. А что, если для этого ему потребуется сдать ниггеров копам?

— Он надежный.

— Надежная в этом городе только скальная порода, на которой он выстроен.

Карни понял, что, раз Перчик расспрашивает, значит, в деле. А тот и не опровергал такое предположение.

Сколько, спросил Карни. Перчик ответил: дашь мне что-нибудь из магазина.

— Что захотите. Как у вас сейчас обстоят дела дома?

— Обстоят дела?

— С точки зрения мебели — обеденный гарнитур для кухни? Или у вас есть столовая?

Карни хватило ума не спросить: «Как часто вы принимаете гостей?»

— Я похож на человека, который хочет, чтобы другие знали, как у него дома?

— Значит, диван.

— И чтобы спинка откидывалась, когда вытягиваешь ноги, такой, с рычагом.

— То есть кресло с подставкой для ног.

— Во-во, кресло.

Они обсудили охрану и возможность применить силу.

Карни положил на стойку деньги за пиво Перчика и встал, чтобы уйти.

— Он говорил про тебя: ему хватит ума стать врачом, но и хватит ума понять, что у жуликов денег больше.

— Да и кому охота быть врачом? — сказал Карни.

* * *

Тень возле их дома, по соседству с гробницей Гранта, в зной дарила убежище и прохладу. Машин на Риверсайд было мало. Когда Карни после долгого дня в магазине пытался расслабиться в гостиной, детские вопли в парке обычно его раздражали, но сегодня они были символом нормальной жизни. Гангстеры запихивали его в седаны, белые копы срывали переговоры, беспорядки, магнаты из строительных компаний и прочее — приятно порой притвориться, что мир его следует старым надежным курсом.

Но потом Перчик сказал: «Я здесь», и планета Карни снова слетела с орбиты. Как и условились, он дал Перчику ключи от магазина. И после встречи в «Донеголе» весь день представлял, как Перчик дежурит за его столом: эта картина смешила Карни. «Вы возьмете пуфик в тон мебели, и вам это понравится, мать вашу».

— Ты спрятал своего парнишку? — спросил Перчик.

— В Бруклине, — ответил Карни.

Фредди скрывался в какой-то дыре неподалеку от Ностранд.

— Я не хочу, чтобы он путался у меня под ногами.

Карни тоже этого не хотел. Оценит ли Фредди его труды, когда Карни усадит его в поезд или автобус и даст с собой денег? Перед тем как автобус отъедет от Порт-Оторити — а может, с вокзала компании «Грейхаунд» в Ньюарке, так даже лучше, — и Фредди скроется где-то на Западе, поблагодарит ли он брата как следует или примет как должное?

Чертовы белки в парке нахальничали все лето — но это другая история, — и Карни, почувствовав, как что-то коснулось его ноги, решил, что это белка.

— Папочка! — крикнул Джон и обхватил его за ноги.

Судя по выпачканной одежде и царапине на колене Джона, Элизабет водила детей на игровую площадку.

Карни представил Перчика как друга своего отца — и зря, потому что Элизабет пригласила его поужинать. Карни отнекивался, но она настояла. «У нас много». Она очень расстраивалась, что близкие регулярно не доедают мясо, запеченное с овощами (и часто засушенное, по статистике), и обрадовалась возможности кому-то его скормить.

Вопреки ожиданиям Карни, Перчик не стал возражать — то ли из вежливости, то ли из любопытства, — и на том порешили. Он церемонно пожал руки Мэй и Джону, будто банковским клеркам, рассматривающим его заявку на кредит.

В коридоре у лифта пахло запекающимся мясом.

— Ни хера себе, — радостно произнес Перчик и не извинился за то, что выругался при детях, поскольку ему и в голову не пришло, что он выругался.

Когда Карни показывал Перчику квартиру, тот молчал, а когда они дошли до гостиной, вынес вердикт: «Красивая хаза». Оценил размеры комнат и вид из окон, точно прикидывал возможности укрытия как с точки зрения нападения, так и защиты. Элизабет пошла доставать мясо из духовки.

Дети, как часто перед ужином, с комиксами и игрушками валялись на ковре, время от времени делились с взрослыми какой-нибудь важной чепухой. Обычно Карни садился на свое излюбленное место на диване «Арджент», но не хотел чересчур расслабляться при госте, вдруг тот осудит его обывательские слабости. Наконец Перчик устроился в кресле. Скрестил руки на груди.

Мужчины почти не прерывали молчания. Джон принес показать сувенирную программку, и Перчик сказал:

— Всемирная выставка — что еще придумают эти белые?

Элизабет попросила Мэй достать красивые салфетки, и сели ужинать. Мясо Элизабет приготовила с картофелем и морковью, днем испекла кукурузный хлеб. Перчик положил себе от души, и Элизабет одобрительно кивнула. Карни принес две банки пива «Шлиц».

— Как вы познакомились с отцом Рэймонда? — спросила Элизабет.

— Он знал дедушку? — удивилась Мэй. Дед у нее был один, второго она не застала, и ей было любопытно послушать о нем.

— По работе, — ответил Перчик.

— А, — сказала Элизабет.

— По другой, — спешно пояснил Карни, чтобы Элизабет не успела представить себе переломанные коленные чашечки. — Помнишь, я говорил тебе, что отец порой работал в автомастерской под названием «Чудо».

— Автомастерской, — повторила Элизабет.

— Я не стал бы работать с Патом Бейкером, — возразил Перчик. — Он жулик почище, чем сельский священник.

Элизабет, прищурясь, посмотрела на Карни, но ничего не сказала.

— И чем вы теперь занимаетесь?

Перчик взглянул на Карни. Не для того, чтобы спросить совета, как отвечать, а чтобы сообщить, что ставка его повысилась. И Карни, возможно, придется отдать ему еще и журнальный столик — чтобы ставить на него пиво или миску винограда.

— Перебиваюсь халтурками, — ответил Перчик.

— Будь добра, передай мне картофель, — попросил Карни. — Я такой люблю.

Несмотря на медленное начало, Элизабет вытащила из Перчика больше, чем когда-либо удавалось Карни. И где он теперь живет (неподалеку от Конвент), и где вырос (на Хиллсайд-авеню в Ньюарке), и есть ли у него дама, которую он водит по разным увеселительным заведениям (нет, с тех пор как его пырнули ножом в живот, приняв за другого; долго рассказывать). Джон пересел на колени к Мэй и спросил у гостя, какой его любимый цвет. Тот ответил:

— Я люблю ярко-зеленый, как здешние парки весной.

Для Элизабет Перчик был очередным колоритным персонажем из Гарлема Карни, места не то чтобы совпадавшего с ее благополучным районом. Таких чудаков, как Перчик, ей доводилось видеть нечасто, но они ей нравились больше.

Элизабет облокотилась на стол, переплела пальцы.

— Каким был Рэймонд? — спросила она. — В детстве.

— Да почти таким же. Только поменьше.

— Перчик никогда не приходил к нам без подарка, — вставил Карни. — То мягкую игрушку мне принесет, то деревянный вагончик. Так мило.

Джон захихикал, сочтя это нелепостью, а следом и остальные. Опущенные уголки рта Перчика выпрямились в нитку — так выглядела его веселая улыбка.

Элизабет сказала, что им в контору снова звонят. Те клиенты, кто живет не в Нью-Йорке, никуда и не пропадали, а вот местные в неделю протестов не звонили вообще.

— Никто не хочет ехать в отпуск, когда в соседнем доме пожар, — заключила она.

Карни сообщил Перчику, что Элизабет работает в турбюро «Черная звезда», и пришлось объяснять, что это такое, поскольку Перчик «не из тех, кто часто ездит в отпуск».

С одной стороны, они обсуждали то же, что каждый день обсуждают друг с другом соседи: так проще выжить. «Этот коп Рукер, который вечно торчит на Шестой, охотится на черных. После семи часов в итальянский квартал ни ногой. Отберут дом за просрочку с оплатой». Но «Черная звезда» и прочие турбюро, различные туристические справочники для негров брали эту важную информацию и делали доступной повсеместно — для всех, кому это нужно. На стене кабинета Элизабет висела карта Соединенных Штатов и Карибского региона; на ней булавками и красным фломастером были отмечены большие и маленькие города и маршруты, которые рекламировало турбюро. Будешь придерживаться указанного пути, и ничего с тобой не случится, ешь спокойно, ночуй спокойно, дыши спокойно; уклонишься — берегись. Общими усилиями мы свергнем их подлый режим. То была карта черного государства в белом мире — часть большего, но и само по себе, независимое, с собственной конституцией. Если мы не будем помогать друг другу, то погибнем.

Так Карни объяснял это себе, жена же рассказывала Перчику о турбюро, как любому клиенту. Перчик терпеливо слушал ее болтовню. С удовольствием жевал, сидя между Джоном и Мэй, как чудаковатый дядюшка. Он и был их родственником, этот вор, член отцовского клана. Карни поднял стакан и произнес тост за повара. Был вечер среды, семейный ужин, обе стороны Карни сошлись за столом, честная и плутовская, и преломили хлеб.