Он принадлежал Лайнусу, судя по тиснению Л. М. П. В. В. на коже. Подарок от того, кто некогда верил в его перспективы. Карни вскрыл замок канцелярским ножом — подарок соседки снизу на окончание колледжа. Соседка видела, что позаботиться о нем некому, и жалела его — а может, тоже верила в его перспективы.

В портфеле лежали личные бумаги, всякая всячина персональной важности — открытка ко Дню святого Валентина от некой Луэллы Мэзер, бейсбольная карточка с дабл-плеем «Янкис» 1941 года: на карточке были изображены Джо Ди Маджо и Чарли Келлер, — и еще в портфеле обнаружился такой большой ограненный изумруд, какого Карни сроду не видел. Изумруд, окруженный с обеих сторон шестью другими изумрудами, поменьше, но такими же великолепными, был заключен в усыпанную бриллиантами платиновую оправу; звенья колье удерживали его с обеих сторон. Центральный камень изображал голову прекрасной хищной птицы, камни поменьше изгибались, как крылья. Карни закрыл портфель и отступил на шаг. Шутка о том, что в портфеле может быть стронций-90, недалека от истины: старинное сияние заливало его, что твоя радиация.

Открыть портфель его вынудил звонок тети Милли во вторник утром. Карни в ту ночь опять не спалось. И когда в шесть утра позвонила тетя Милли, он как раз задремал. На первый звонок никто не ответил. Но во второй раз к телефону подошла Элизабет. Карни услышал в трубке теткин визг: к ней в квартиру вломились и перевернули все вверх дном. Он спешно оделся.

Тетя Милли рыдала, глаза у нее опухли, как если бы они с Педро снова повздорили. А успокоившись, тетка превратилась в Милли, Грозу Сто двадцать девятой. И рассказала, что в четыре утра вернулась домой с дежурства и обнаружила кавардак.

— Если бы я была дома, а не на работе, — добавила тетя Милли, — уж я надавала бы этому ниггеру по заднице. Явиться ко мне в дом. Явиться ко мне в дом и устроить этакую бучу!

Карни бегло обнял тетю Милли, стараясь утешить; она дернулась, потому что не хотела, чтобы ее утешали. Она хотела драки.

Кто бы ни шарил в квартире, он сделал это на совесть. Подушки порезали, дешевые романы в мягких обложках сбросили с полок в гостиной, в прихожей оторвали скрипучую половицу — проверить, нет ли под ней тайника. На кухню страшно смотреть — все емкости крупнее банки супа «Кэмпбелл» перевернули, опустошили на пол. Мука, фасоль, рис, маринованные свиные ножки громоздились премерзкой кучей на старой шахматной плитке пола. В спальне Карни вставил на место ящики комода, тетя Милли неловко подобрала с пола одежду.

Какому-нибудь наркоману или бестолочи-племяннику соседки сверху она, может, по заднице и надавала бы — расческой, излюбленным своим оружием, тетя Милли по-прежнему владела искусно, — но в квартире ее орудовала явно не залетная шпана. Искали целенаправленно. Дотошно. Что-то конкретное.

В душе тети Милли взметнулось дурное предчувствие, но она отогнала его, озирая разгром и силясь понять, что все-таки взяли.

— Зачем они это сделали? — Она сжала руку племянника и прошептала: — Думаешь, Фредди опять во что-то ввязался?

— Я не видел его, — ответил Карни. — И ничего не слышал.

Стандартный ответ всем заинтересованным сторонам, а их с каждым часом становилось все больше — по крайней мере, так ему казалось.

— Что отец, что сын, — сказала тетя Милли. — Вечно где-то шляется.

Педро всегда был в разъездах. Когда Карни был маленьким, отец Фредди проводил в Нью-Йорке от силы треть года, а в остальные две трети где-то скитался в поисках приключений. Отец Карни, ухлестывая за его матерью, притворялся надежным и законопослушным (насколько понимал Карни). Педро же на момент знакомства с Милли был перекати-поле и не пытался казаться другим. И тетя Милли, и Фредди с виду принимали «путешествия» Педро совершенно спокойно, а Карни с детства привык не расспрашивать их об этом. Как-то раз по этому поводу мать устроила ему нагоняй: «У людей свои дела, а у тебя свои».

Фредди боготворил Педро. О том, что тот опять в городе, можно было догадаться сразу: Фредди ни о чем другом не говорил; когда же отец отбывал на юг, Фредди умолкал, будто Педро и не существовало. То говорил, то молчал, словно щелкали выключателем. Пока не вошел в пору и бегать за девчонками стало куда важнее — а может, просто теперь Фредди поклонялся Педро, копируя его повадки бабника. Но, судя по тому, что в последнее время Фредди совсем себя запустил, женщины уже не играли в его жизни главную роль.

Тетя Милли подобрала настольную лампу, поставила прямо.

— Хоть ты не пошел по стопам Майка.

Карни кивнул. Проверил, не прячется ли кто под кроватью и в шкафу.

— Что поделаешь, наркоманы ищут кайф, — пояснил он.

Из соседней квартиры вышла Глэдис с метелкой, Карни пообещал, что пришлет Мэри помочь с уборкой. Тетя Милли и секретарша Карни иногда ходили вместе в кино, когда на афише значилось имя Рока Хадсона. Ничего страшного, если Мэри отлучится из магазина. Последнее время к ним слишком часто заходят незваные гости.

От тетки он направился прямиком в магазин и бросился к сейфу. Карни боялся обнаружить в портфеле пакеты… с чем? с героином? с травкой? Но изумрудное колье куда хуже — с наркотиками хотя бы все ясно. Фредди давно уже не приходил к Карни ни с золотом, ни с ювелиркой, и ни разу не приносил вещи такого качества. Что, если Фредди и Лайнус обокрали родителей Лайнуса и в прямом смысле увели фамильные драгоценности, как намекнули копы? Или у Лайнуса с родителями свои счеты, а Фредди с приятелем обокрали каких-то важных персон и теперь они мстят? Даже если Карни вернет брату портфель и пошлет его к чертовой матери, все равно его уже взяли на заметку как близкого родственника Фредди. Слишком поздно: Карни влип.

* * *

Мансон махнул ему с тротуара.

Карни запер магазин. Половина первого. С этого дня Рыжий и Мэри в отпуске с сохранением заработной платы; Карни теперь открывал магазин, только если ему казалось, что это безопасно. Подчиненным он объяснил это отсутствием посетителей из-за беспорядков и, сгущая краски, расписал возможность новой вспышки насилия. «Увидимся, когда страсти улягутся», — сказал Карни.

Он и не ожидал, что осознание того, что Рыжему и Мэри ничего не угрожает, принесет ему такое облегчение.

Детектив сидел на капоте своего темно-коричневого седана и прикуривал «Уинстон» от тлеющего окурка. Карни давно не видел Мансона при свете дня. Коп побледнел, обрюзг, истаскался, поистрепался. Судя по всему, выпивал: лицо испещряли красные прожилки. Бесплатные угощения от местных торговцев и сомнительных клиентов испортили ему фигуру.

Мансон, как всегда, пребывал в беззаботном расположении духа.

— Я подумал, ты все равно позвонишь, — сказал он. — Я сейчас еду за почтой, давай со мной.

Почта: с недавних пор Мансон так называл конверты.

— Ни дождь, ни снег, — добавил он, едва Карни устроился на пассажирском сиденье. — Вот беспорядки — те да, выбивают из графика.

— Мы все в одной лодке.

— Нельзя допустить, чтобы люди решили, будто ты о них позабыл. Надо забрать, пока они не подумали, что деньги их, и не потратили. — Мансон кивком указал на мебельный магазин. — Ты вроде не пострадал.

— Тут почти все так. — Карни имел в виду, к востоку от Сто двадцать пятой.

— Да, я был там.

Мансон проехал квартал и припарковался возле убогой табачной лавки, куда Карни не хаживал. «Табак и газеты Гранта», напротив «Аполло». В студеные зимние утра пропыленные красные, белые и голубые вымпелы на фасаде яростно хлопали на ветру и обвисали бессильно в такие знойные дни, как этот.

— Бак Уэбб опять в отпуске? — спросил Карни.

— Да, уехал рыбачить.

Дежурная шутка Карни: «Где Бак?» Поборы Мансона, надо думать, не входили в официальные обязанности полицейского, так что Карни, считай, и не видел его напарника. Наверное, Бак тоже где-нибудь собирает свои конверты.

Сейчас вернусь, сказал Мансон и скрылся в табачной лавке.

Вывеска над «Аполло» сулила выступление вокального квартета The Four Tops, но окошко кассы было перечеркнуто большим белым объявлением: «КОНЦЕРТ ОТМЕНЕН». Посмотрите-ка на него, сидит на переднем сиденье полицейской машины. Интересно, сколько черных парней Мансон и его подельники отметелили, затолкали на заднее сиденье и отвезли в участок? Карни провел пальцем по искусственной коже сиденья: легко отмыть. При таком роде занятий, как у Мансона, матерчатая обивка ни к чему.

— Ты, часом, там не играешь? — спросил вернувшийся Мансон.

Карни понятия не имел, о чем говорит коп.

— Грант — то есть теперь его сын — держит в задней комнате клуб игры в кости, один из старейших в Гарлеме. Ты ни разу там не бывал?

Карни потер висок.

— Всего квартал от тебя, а ты о нем и не слышал? — удивился Мансон. — Ну да, ты не из таких. Сын Гранта сказал, что у него играли даже во время беспорядков. Никто не желал уходить, а стоило кому-то уйти, тут же стучались новые, тоже хотели участвовать. Там черт знает что творится, а тут дела идут своим чередом.

Карни покупал газеты в другом месте; обшарпанный фасад лавки Гранта отпугивал посторонних, как и было задумано. Внутри играли по-крупному, и Фредди, скорее всего, был в курсе. В машине копа Карни чувствовал себя деревенщиной, будто родная улица вдруг стала ему чужой.

Мансон проехал еще квартал и остановился неподалеку от Ленокс. Детектив рванул в химчистку «Важная птица». На памяти Карни она тут была всегда. Впрочем, и сюда он тоже не ходил; в химчистке мистера Шермана, расположенной по соседству, его встречали радушнее. Наверное, он нутром чуял, что в «Важной птице» проворачивают сомнительные делишки, и, в душе добропорядочный гражданин, избегал ее. Отрекаясь от преступных наклонностей своей натуры.

Мансон вернулся в машину и сообщил:

— Он принимает ставки для Бугра Джонсона.

— Вы ведь взяли свое с Бугра Джонсона и оставили его с носом? — уточнил Карни.

Из такси вылез пассажир, покачнувшись, шагнул было к машине Мансона. Детектив побибикал.

— Я ждал, что ты скажешь что-нибудь в этом роде, — ответил Мансон. — Ну извини. Взгляни на мою раскаивающуюся физиономию — ее, как Медузу Горгону, видят только однажды.

После этого детектив рассказал Карни, чем занимался во время беспорядков, — как предисловие к объяснению, почему сам не занялся детективами, расследующими убийство.

— Я понял, что будет взрыв, черт подери, — говорил Мансон, — как только услышал об этом по рации. Пристрелили парнишку? Да еще такая жара? Это не пороховая бочка, а целый завод боеприпасов!

Мансон собирался в отпуск — съездить в Рехобот в Мэриленде с бывшими сослуживцами. У дяди одного из них там бунгало на берегу. Ходят слухи, некоторые местные дамы порой не прочь пропустить по стаканчику. «Приятель сказал, некая девица любит отплясывать голышом, в одних туфлях, устраивает целое представление и поет песни Патти Пейдж». Но потом пристрелили парнишку, и никто никуда не поехал.

Первые два дня Мансон руководил группой наружного наблюдения, патрулировавшей места скопления негров, — церкви, клубы Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, — чтобы понять настроения. Разумеется, Конгресс расового равенства в эти дни заявил о себе во весь голос.

— Двое моих людей похожи на студентов колледжа или евреев-борцов за права граждан, еще двое — молодые негры, расхаживают повсюду с экземпляром сборника статей Джеймса Болдуина «В следующий раз — пожар» в заднем кармане. Старики вот ворчат, мол, черных копов все больше, но кто еще сунется в это пекло? Какой-нибудь красномордый жирдяй Мик, давно отвыкший работать? Я? Мои ребята садятся где-нибудь в заведении, и на них даже внимания не обращают. — Он примолк. — Я знаю, политика не твое, потому и говорю.

Нужно было оценить, как ведут себя известные активисты и агитаторы. В центре хотели знать, не спекулируют ли они на случившемся, не подливают ли масла в огонь. В пятницу днем люди Мансона присутствовали на митинге протеста в средней школе имени Вагнера, в субботу заглянули на похороны и, смешавшись с толпой, высматривали вожаков. Кивали, когда черные мусульмане, ораторствуя на углу Сто двадцать пятой, произносили очевидные истины. Добавляли в досье. Заводили досье: «Нужно было убедиться, что ни у кого не возникнет мыслей». Мансон сказал, что его жена помогала рисовать протестные плакаты. Она ведет уроки рисования у первоклассников.

— Мысли у нас уже возникли, — ответил Карни. — С этим вы опоздали.

Мансон пожал плечами.

— Гарлем, Гарлем, Гарлем, — произнес он и завел мотор. — А потом настал вечер субботы.

И когда в субботу рвануло, Мансон с товарищами был на передовой, гасил вспышки, задерживал смутьянов. «В каске, чтобы мои мозги не превратили в яичницу».

Разумеется, из-за этого «выемку писем», то бишь циркуляцию конвертов, пришлось отложить. Пять дней спустя страсти не улеглись, шеф Мерфи с помощниками отправились предотвращать очередные протесты и вандализм. Будь неделя обычной, Мансону сообщили бы, что в 28-м участке побывали детективы из Вашингтон-Хайтс, расследующие убийство.

— Если входишь в мой дом, лучше сперва поздоровайся, — сказал Мансон. — Я бы сам сначала с ними поговорил, объяснил бы, что ты добропорядочный гражданин. И это нетрудно заметить по твоему мебельному. Ну и тебя предупредил бы.

— У меня была важная встреча, а они ее сорвали.

— У них труп с Парк-авеню, чего ты хотел? И это другое дело.

На этот раз он припарковался у «Красивых тортов», на середине квартала по Сто двадцать пятой. Элизабет обожала подшучивать над этим магазином, поскольку все пластмассовые муляжи тортов и прочих сластей на витрине были усыпаны пылью и украшены дохлыми мухами. А если вглядеться в сумрак, увидишь, как пекарь курит сигарету и стрижет ногти.

Где вы взяли такой красивый торт? — Конечно, в «Красивых тортах».

Мансон поклонился молодой женщине с коляской и устремился в кондитерскую. Зад у женщины был огромный. Мансон пропустил ее, улыбнулся и подмигнул Карни.

Гиббз. После той испорченной встречи он так и не перезвонил. В отеле записали, что Карни просил передать, но ответа не последовало. В штаб-квартире «Белла Фонтейн» в Омахе сказали только, что Гиббз в командировке. Вернувшись от тети Милли, Карни позвонил Уилсону в «Олл-Америкэн» — узнать, присутствовал ли Гиббз на их совещании по вопросам продаж. Пришлось выслушать снисходительные шуточки белого человека о беспорядках в Гарлеме. «Я слышал, у вас в последнее время ненастье…» Правда, и после этого коммерсант из Среднего Манхэттена ситуацию не прояснил. «Нет, он ничего не говорил. Как прошло? Он человек прямолинейный, правда?»

Да и что Карни сказал бы Гиббзу? «Умерший — приятель моего двоюродного брата, наркоман, случайно передознулся, — но, может, и не случайно, — а Сто двадцать пятая улица оживленная, вы сами видели».

Белый коп задержался в кондитерской дольше, чем в предыдущих точках. Карни вспомнил, как они с Перчиком объезжали разные заведения в поисках Майами Джо, вспомнил укрытия и притоны, которые Перчик ему показал, пока они охотились за подлецом. В тот раз Карни неожиданно для себя увидел то, чего прежде не замечал: так отлив обнажает подводные пещеры, куда заходят с дурными целями. Они были там всегда, потайные ходы в подземный — преступный — мир. Вот и сейчас с Мансоном Карни объезжал места, которые видел каждый день, заведения рядом с его домом, он ходил мимо них с детства, но замечал только фасад. За дверьми открывались иные города — нет, иные ходы в один большой потайной город. Всегда близко, по соседству со всеми знакомыми местами, только внизу. Если знать, где искать.

Карни усмехнулся, покачал головой. Он так рассуждает об этом, словно сам не такой. Его собственный магазин, если знать, как постучать, и назвать пароль, служил входом в преступный мир. Никогда не знаешь, что творится в душе у других, но скрытые их мотивы всегда упрятаны неглубоко. Город — лишь многолюдный убогий дом, где квартиры сдают в аренду, и стена меж тобою и прочими так тонка, что пробьешь кулаком.

Вернулся Мансон, рыгнул и стукнул себя в грудь, точно борясь с изжогой.

— Торты, — сказал Карни. — Дайте угадаю: это бордель?

— Тебе незачем это знать, — ответил Мансон. — Вот, кстати, еще одна причина, по которой тебе придется самостоятельно разбираться с Гарреттом и Фицджеральдом.

— Вы только что извинялись — и теперь мне придется разбираться самостоятельно?

— Ты читал сегодняшнюю газету?

— С чего вы взяли, что мы с вами читаем одну и ту же газету?

Мансон протянул руку, взял с заднего сиденья «Трибьюн». Открыл на четырнадцатой странице и сунул Карни.

«Полиция расследует гибель Лайнуса Миллисента Персиваля Ван Вайка из династии Ван Вайков, занимающихся недвижимостью. Вечером в воскресенье 28-летнего Ван Вайка — он родственник Роберта А. Ван Вайка, в 1898 году тот стал первым мэром Нью-Йорка, — нашли мертвым в отеле в Вашингтон-Хайтс…»

Отель — это милосердно. Вырос в Манхэттене, окончил школу Святого Павла и Принстонский университет, последнее место работы — юридическая компания «Бетти, Левер и Шмитт». Какая-нибудь шикарная контора с традициями, решил Карни, в такую впору ходить с кожаным портфелем с монограммой. Как давно это было? До того, как Лайнус познакомился с Фредди. «Точную причину смерти еще предстоит установить, однако власти характеризуют ее в целом как подозрительную. Если вы располагаете какими-либо сведениями…» Статью сопровождал снимок: юный коротко стриженный Лайнус с самодовольной улыбкой — вылитый член яхт-клуба.

Миллисент Персиваль. От такого и самый стойкий примется за наркотики.

— Это общедоступная версия, — сказал Мансон. — Чего ты не увидишь, так это как мэра отчихвостил в его же кабинете семейный совет Ван Вайков. Приятель твоего двоюродного брата — с Парк-авеню. Был. — Мансон пожал плечами. — Ну и теперь они оказывают давление. Как если я наступаю ботинком на таракана и тем самым оказываю на него давление. Из городской администрации звонят на Центральную улицу, чихвостят их почем зря, потом начальник полиции звонит своим людям, все на взводе. Лес рубят — щепки летят. Им нужен дружок Ван Вайка и то, что он украл.

Ван Вайк — Мансон произносил правильно, как Пирс.

— Украл что? — спросил Карни.

— Это ты мне скажи.

Карни осенило: все это время Мансон его допрашивал.

— Почему не пройтись? — спросил Карни. — Зачем ехать квартал, парковаться, потом ехать еще квартал? Глупо.

— У меня есть машина, что мне прикажешь делать? Ходить пешком, как дурак? Не понимаю вопроса.

— Я пошел.

Карни протянул детективу газету, потянулся к ручке двери.

— Эй, Мистер Мебель.

— Что?

— Дело дрянь, кроме шуток. Не хотел бы я сейчас быть твоим братцем. Да и тобой тоже.

Карни открыл дверь.

— Слышал про «Золото Стерлинга»?

«Золото и драгоценные камни Стерлинга» — почтенный ювелирный магазин на Амстердам, в десяти кварталах к северу. Пыльные оранжевые лампы накаливания в вывеске на фасаде мигали, изображая движение: так на бегах мчит по дорожке борзая. Молодые влюбленные рассматривали помолвочные и обручальные кольца на витрине; клиентам с более сомнительной репутацией предназначались ящики неограненных камней и прочего краденого в задней комнате магазина. Учитывая грабительские расценки, владелец, Эйб Эванс, был ростовщик и барыга, к которому обращались исключительно в крайнем случае, но и у него были принципы: недобросовестным должникам он давал неделю отсрочки, и только потом к ним являлись его громилы, ломали им ногу или другую конечность — по выбору потерпевшего. Прежде никто не слыхал о таком вот рекламном трюке, членовредительстве à la carte, хотя Карни однажды услышал в «Ночных птицах», как один тип заявил, что это-де фирменный почерк эстонской мафии. Кто бы мог подумать.

— К ним кто-то вломился и перевернул все вверх дном, — сказал Мансон. — Нет, не грабители. Вчера ночью. Все разнесли, устроили кавардак, разбили витрины, сработала сигнализация, но самое интересное — Эйб Эванс утверждает, будто ничего не взяли. — Детектив окинул беглым взглядом толстяка в шляпе порк-пай, прошедшего мимо машины, и вновь повернулся к Карни.

— И в чем тогда смысл? — спросил Карни.

— Это ты мне скажи, — ответил Мансон. — Может, в том, чтобы дать понять всем барыгам, что некто поднял камень — посмотреть, кто оттуда выползет. Некто с деньгами и большими связями говорит: «Я ищу свое».

Карни хлопнул дверью машины. Три квартала до магазина быстрее пройти пешком.

Передняя дверь в магазин оказалась не заперта. Свет не горел, но дверь не закрыта. И отперли ее не Рыжий с Мэри, вернувшись что-то забрать.

Бейсбольная бита лежала в кабинете у сейфа. Карни прокрался вдоль стены в глубине торгового зала. Замер у кресла «Арджент», прислушался. Крикнул: «Кто здесь?»

— Эй, Рэй-Рэй! — откликнулся Фредди из кабинета.

Брат сидел на диване, ел итальянский сэндвич, купленный в «Витале», на сейфе стояла бутылка кока-колы. Этого подлеца разыскивает Чинк Монтегю, детективы, расследующие убийство, громилы, нанятые какими-то богатеями, а он сидит в кабинете у Карни и жрет себе сэндвич.

— У меня же есть ключ, — произнес с набитым ртом Фредди. — Помнишь, когда родилась Мэй и тебе надо было срочно бежать в Университетскую больницу? Рыжего тогда еще не было. Ты попросил меня запереть магазин. И дал мне ключ.

— Это было семь лет назад, — сказал Карни.

— Ты ни разу не попросил его вернуть, и я подумал, ты хочешь, чтобы он был у меня. Почему ты так на меня смотришь? — Фредди осклабился. — Твое счастье, что ты не назвал мне код от сейфа.