В памяти у меня хранится партитура. Еще до рождения, у выхода из чрева этого мира, я слушал музыку. Мама ходила на репетиции; живот у нее раздуло, а ступни горели от нетерпения. Я двигался внутри, неуклюже приплясывая в заданном режиссером ритме, искал самую удобную позу, чтобы слушать. Теплые стены моего дома из плоти и крови вибрировали от звучания инструментов, маминого дыхания и моих будущих мыслей. О чем нам думается до рождения? На что похожи эти мысли: на долгую, одиноко звучащую глухую ноту? На паузу занесенного смычка, который вот-вот коснется струн? Или же на звучное молчание, наполненное смыслом?

За месяц до моего рождения маме пришлось покинуть концерт во время антракта из-за моих настойчивых перкуссий. Критический момент настал в процессе исполнения «Дон Жуана» Штрауса, сочиненного им в двадцать четыре года. Столько же было тогда и моей маме. Видимо, ритмичность и контрастность этой симфонической поэмы пробудили во мне желание вырваться наружу. То были самые необычные шестнадцать минут в маминой музыкальной карьере. На некоторых тактах ей казалось, что придется отодвинуть пюпитр и родить меня прямо посреди сцены. Что, в общем, не так уж плохо. Тогда у этой истории было бы совсем иное начало.

Мои первые воспоминания о движении — точнее, о передвижениях по дому — связаны с репетициями квартета, в состав которого входили мама, скрипачка Марсела, пианистка Лукреция и французский виолончелист Андре. Вчетвером они собирались и репетировали каждую неделю. А я хорошенько разгонялся, толкал по коридору трехколесный велосипед и барабанным грохотом прокатывался по комнате. Музыканты испуганно озирались, а мой трехколесный велосипед тем временем проносился у их ног, огибал пюпитры и исчезал из виду. Мама пожимала плечами, смиренно улыбалась и спрашивала: С какого момента повторим?

Детство связано также с папиными выступлениями в составе оркестра имени Хуана де Диоса Филиберто или его уроками музыки. Вот он жестикулирует перед сотнями детей, словно дирижируя целой семьей. Вот сжимает гобой, готовясь дуть. Вот сидит возле лампы, опустив голову и натачивая тросточки. Пронзительный папин свист, прокуренные мамины напевы. Целый оркестр вращается на пластинке, звук радио наводняет кухню. Мой брат, метр с кепкой, танцует в обнимку с неким господином Бетховеном: у Диего в четыре года была привычка танцевать голышом при первых звуках какой-либо симфонии.

Когда линии в нотном стане разошлись и все пошло не по нотам, мама решила музыкой попрощаться со своей страной. Музыкой о стране. Незадолго до переезда в Испанию, осенью 91-го года, она заперлась в студии звукозаписи с пианисткой Снейдер. Там они вдвоем, Галан и Снейдер, записали небольшой альбом под названием «Аргентина. Ее музыка». Пишу это и понимаю, что название куда неоднозначнее, чем мне запомнилось: ее музыка — аргентинская музыка? музыка инструмента под названием Аргентина? Аргентина и чья-то музыка, например кого-то из них двоих?

Пока я гляжу на свой экземпляр пластинки, мам, пока читаю посвящение («Моему дорогому сыну, с надеждой, что у него останется звучащее воспоминание о старушке-матери»), мне вдруг начинает казаться, что тебя больше нет, и вот я оплакиваю тебя и сокрушаюсь, как и все дети, что не отблагодарил за все, что ты мне дала. Прислушайся: вот ты звучишь. И в паузах я слышу твое дыхание.

Помню, как вы с папой, прислонившись к колонкам, склонив головы и прикрыв глаза, выбирали лучшую запись. Спорили о тюнинге, планах, реверберации. Наблюдая за вами, я тоже хотел поучаствовать, но тогда у меня не было ни велосипеда, ни собственного мнения. Сколько же любви и сколько бегства, мам, ты выразила в этой фуге. Скольким пожертвовала и сколько принесла в дар стране, которая мучит и манит.

На одной стороне пластинки — пять пьес Джаннео: сонная видáла[71], праздничная песнь инкских кровей; полушутливая чакарера[72]; колыбельная, звучащая в нос, как сон простуженного; счастливый финал сапатеадо[73]. Затем — две фольклорные креольские песни Агирре, что-то неопределенное между песнью и плачем. А что там дальше? Ах да, скошенная милонга Хинастеры. И последняя, моя, несомненно, самая любимая дорожка — танго Пьяццоллы «Акула». Ее водные всплески, ее внезапные затишья. Это бартокское звучание с щепоткой Тройло и капелькой Милта Джексона. В общем, этакий патриотично заморский Пьяццолла.

На оборотной стороне спотыкаются пьяницы Кобиана. Их отрезвляет соната Франсиско Хиля. Если честно, мам, вступление мне не нравится: ты звучишь так устало, словно торопишься в аэропорт. Небушко-cielito проясняется и светлеет по мере повышения тона[74]. Третья часть сонаты — шаткое рондо, укатывающееся под ноги Хуану Хосе Кастро. Последнее повисает в воздухе тягостным ощущением тревоги, скрипка сбегает по ступеням, а фортепиано идет по ее следу.

Мам, ты объехала всю страну, с юга на север, в обнимку с инструментом, ты избороздила пластинку, превратив ее в карту. А тем временем этот край света все вращался вокруг пустоты, все вращался и вращался, покрываясь царапинами.

И в паузах я слышу твое дыхание.