Патио, посыпанное щебнем. Повсюду крики. Воет ветер. Вот-вот раздастся неминуемый звонок. Развязанные шнурки. И что-то еще. Что? Мяч. Из оранжевого пластика или из расходящейся по швам кожи.

Я тогда еще не знал, что мяч может называться и по-другому — балон[31]. К тому же в школе мы учили французский, так что подобное словечко могло показаться слишком девчачьим. А в школе, само собой, приходится быть настоящим самцом.

Футбол от многого меня спас. Спас от того, чтобы прослыть чудиком, метящим в поэты: тем, кто на переменах становится козлом отпущения. Спас от неумения обменяться парой нечленораздельных фраз с другими мальчишками, чья грубость меня отпугивала. Спас от того, чтобы забыть о существовании тела, ведь меня вечно занимали пространные размышления. Футбол научил меня, что если бежишь, лучше бежать вперед. Что не стоит бороться в одиночку. Что красоте всегда хочется хорошенько врезать. Что наши соперники страшно похожи на нас самих.

«Бока» не досталась мне по наследству; дедушка Марио болел за «Расинг», и за тот короткий период общей любви к футболу, который мы успели разделить, он не оставлял надежды убедить меня пойти по его стопам. Когда я заявлял, что мне нравится «Бока», дедушка со смехом отвечал: «Но ведь они же неумеки!» Это устаревшее слово кажется мне втройне чужеродным. Оно одновременно характеризует чуждую нашей семье футбольную команду, указывает на пропасть в речи разных поколений, а также символизирует переезд в страну, где никто не говорит «неумека».

Дедушка Хасинто, неисправимый марксист, считал футбол опиумом. Иногда мне ужасно хотелось играть, и тогда мы с ним шли попинать мяч. Но для него это было скорее спортом, чем страстью, и, насколько я помню, он ни разу не выказал симпатий ни одной из команд. Отец тоже не проявлял к футболу особого интереса. Если его кто-нибудь спрашивал о предпочтениях, он уклончиво упоминал «Расинг» в знак уважения к собственному отцу. Даже мой лучший друг Ворон был фанатом «Ривера». Так что тут точно нет чьего-то влияния. Я не знаю, почему сделался болельщиком «Боки», просто разве можно было за них не болеть?

Мое увлечение пришлось на худшую эпоху. Тогда за один сезон в клубе сменилось четверо тренеров. Депрессия времен пост-Марадоны. Бесконечная семилетняя засуха: половина моей жизни, проведенной в Буэнос-Айресе. Я наблюдал победы «Ривера» и не понимал, почему не настает наша очередь. Я видел танцы Принца Франческоли, видел, как забивает Бето Алонсо, как неуклюжий Пумпидо спасает гол, и гадал, куда подевалась та команда, которая, судя по рассказам, выиграла Кубок Освободителей[32] и Межконтинентальный кубок в год моего рождения. Слушая о былых победах, я чувствовал себя так, словно опоздал на праздник, который теперь все обсуждают. Однако абсолютно не сожалею, что вырос на той «Боке»: их поражения стали своеобразной школой.

Одной из самых отвратительных черт околофутбольной страсти я считал неизменный арсенал комментариев про мужественность игроков: неумение видеть разницу между игровой зоной и паховой областью. В детстве я наслушался, как ругали моего любимого игрока, Китайца Тапиа, каждый раз, когда тот терял мяч. Левый хавбек, способный в считаные секунды принимать решения и выходить из прессинга, Китаец тонко играл, ловко вел, хорошо чувствовал пространство и чересчур щедро давал другим замкнуть финальный пас. Меня завораживал ритмичный дриблинг, его манера вести мяч, слегка поддавшись корпусом вперед. Однако каждое воскресенье, если какой-нибудь хитрый ход не срабатывал, паховые болельщики скандировали: Тапиа, твою налево, это тебе не балет! Китаец, покажи, что ты не педик!

Во время памятного чемпионата мира в Мексике я получил неприятный урок: щедрость может привести тебя на скамейку запасных. Китайцу Тапиа пришлось провести все матчи на скамейке. Он немного покатал мяч против Кореи и сыграл четверть часа в матче с англичанами. Договорившись с Марадоной, Китаец наконец решил не уступать никому пальму первенства и с дальних позиций ударил по мячу не с той ноги. Мяч попал в штангу, нерешительно прошелся по краю и упал в миллиметре от гола. А нежный Тапиа растянул пах.