В тот год, когда родители отвели меня к психологу, у нас появилась домработница по имени Сильвина. С понедельника по пятницу в календарь моего детства вписаны десятки имен разных девушек. Для всех них мама была «сеньорой», хотя саму ее это слово ужасно смущало, и она пыталась выглядеть в их глазах серьезно, как учительница. Папа был «сеньором», обращался ко всем девушкам на «вы» и не особо им доверял. Может, он слишком хорошо помнил случай с Глэдис из провинции Чако: однажды летом, вернувшись в город без предупреждения, родители застали Глэдис в их супружеской кровати с двумя мужчинами.

Глэдис плохо себя вела, сообщили мне мама с папой на следующее утро. А я с тоской смотрел, как она печально пытается улыбаться мне своей вставной челюстью. Я огорчался из-за предстоящей разлуки, потому что очень любил Глэдис, а она научила меня читать слова, которые ее, в свою очередь, научила писать моя мама. Глэдис плохо себя вела, сказал папа, и я очень удивился, потому что обычно это Глэдис так жаловалась на меня родителям. У нее была темная сухая кожа, и на прощание она крепко меня обняла, утирая глиняные слезы.

Родом они были с севера Аргентины или из Парагвая. Пили сладкое мате. За редким исключением не умели читать. Но разве сам я знал хоть что-то об их мире и языке? Я даже понятия не имел, где находятся Чако, Формоса, Мисьонес или Асунсьон. И не понимал, почему к нам не приходили девушки из Буэнос-Айреса. Пока не получил внеклассный урок на тему классовых различий.

— Мамуль, а почему Мария приехала к нам издалека?

— Потому что тут она нашла работу, милый, а ей нужна была работа.

— Да, но почему она не поискала работу поближе к дому?

— Ох, зайчик, не знаю, может, она решила, что здесь ей будет лучше.

— Так далеко от семьи?

— Да, так далеко.

— Я не понимаю.

— Ну смотри, здесь у Марии есть другая семья, разве нет? Она заботится о тебе, а мы с папой заботимся о ней. Понимаешь?

— Нет.

— Что нет, радость моя?

— Ой, ну мам!

— Послушай-ка. Там, откуда Мария, люди живут очень бедно. Поэтому она приехала в Буэнос-Айрес: решила, что здесь ей будет лучше. Поэтому мы рады, что она живет с нами, а Мария рада, что смогла приехать, пусть даже она так далеко от своей семьи. Она очень хочет работать здесь, чтобы отвезти родителям денег, так всем будет лучше. Теперь ты понимаешь?

— То есть Марии нужно много работать в Буэнос-Айресе, потому что у нее бедная семья?

— Да, милый.

— Значит, мы тоже бедные?

— Ох, сынок, с чего ты это взял?

— Ну вы же тоже много работаете. Целый день на работе! Утром уходите, а приходите поздно.

— Это потому, что нам с папой очень повезло. Повезло, что у нас много работы.

— Тогда Марии тоже очень повезло?

— Чао, малыш, чмокни меня. Я уже опаздываю на репетицию.

Только одна наша работница была из провинции Буэнос-Айрес. Она жила в пригороде, в Ла-Салада, и каждое утро приезжала к нам в Сан-Тельмо. София была высокой, как дерево, крепкой, как башня, с кудрявыми, будто проволока, волосами. Обычно она работала в шлепках, открывавших ее огромные мозолистые ступни. Она казалась постоянно охрипшей. Софию я помню работящей и ласковой женщиной. Однажды она пришла на работу с подбитым глазом, ссадинами на шее и еще более охрипшей, чем обычно. Уверяла, что это несчастный случай. Ничего серьезного. В те же выходные мои родители поехали к ней в Ла-Саладу. Съездим в гости к Софии, объяснили они мне, вернемся вечером. Я просился с ними, но мне не разрешили. Однако взамен позволили на две ночи подряд остаться с ночевкой у моего друга Ворона. В понедельник родителям позвонил муж Софии и сообщил, что она отказывается от места.

Родным языком Бениты был гуарани. В первые дни у нас дома она научила меня произносить рохауху этерей. На гуарани это обозначало что-то вроде «я тебя очень люблю». До Бениты ни одну домработницу я так не обожал и в то же время не ненавидел. Обычно она носила розовые джинсы и маечки, открывавшие пупок и едва заметную дорожку волос внизу. То, что у девушек там тоже растут волосы, показалось мне открытием мирового масштаба. Вместе мы смотрели венесуэльские сериалы (с уклоном в драму), колумбийские (с толикой иронии) и аргентинские (со смутными экзистенциальными притязаниями). Играли в шашки, и Бенита часто выигрывала.

Мы болтали, дрались, ябедничали моим родителям друг на друга. Я обзывал ее самыми постыдными словами, а она причиняла мне ответную боль равнодушием. Наемная старшая сестра, беззащитная защитница. Мне нравилось наблюдать за ней во время сиесты, пока она дремала, лежа на спине. Я стерег ее сон, временами испытывая острую потребность в том, чтобы Бенита покормила меня грудью. Слава богу, об этом не узнала доктор Фрейдемберг.

Хоть Бенита и пропускала мимо ушей мои вопросы о зле и смерти, она мгновенно запомнила правила постановки ударения в испанском языке, которые я рассказал ей как-то утром за завтраком. Я по памяти дал ей те же упражнения, что мы делали на уроке, и Бенита выполнила их так же легко, как громила меня в шашки. Она не руководствовалась ни чистым инстинктом, ни природной интуицией, ни чем-либо подобным; напротив, она отчаянно цеплялась за силу аргументов и доводов. Знаю, что был к ней несправедлив: она была именно тем, чего не хватало нашему дому.

У Лили, в отличие от предшественниц, имелось образование: противостоя всевозможным трудностям, она окончила среднюю школу в Сантьяго-дель-Эстеро с хорошими оценками. Свободно и грамотно изъяснялась на испанском языке. Мои родители питали к Лили особую нежность и нечто вроде политической благодарности: она вернула им веру в несуществующую меритократию. А глаза Лили блестели от всего, что она наблюдала вокруг.

Разумеется, она не собиралась погрязнуть в уборке чужих домов. Ей хотелось вырваться из этого как можно скорее. Поэтому она методично и тщательно изучила содержимое всех шкафов, стеллажей и ящиков в доме. Пока мы с братом были в школе, она совершала продуманные кражи. Крала зимой летнюю одежду и наоборот. Она знала, когда родители получают зарплату и где хранят ее. Тщательно продумывала размер краденого, предусмотрительно воздерживаясь от круглых или слишком мелких сумм. Прежде, чем ее поймали, Лили успела прилично поднакопить. Родители не сдали ее в полицию скорее из политического стыда, нежели из сочувствия. Если я правильно помню, Лили была нашей последней домработницей.