В десять лет я решил, что пора мне, как и всем остальным членам семьи, тоже пойти к психо-логу. Эта мысль посетила меня ранним летним утром, в домишке, который мы снимали на пляже в Вилья-Хесель. Тогда я даже в фантазиях не мог вообразить себя в Испании, а какому испанцу взбредет в голову посещать психоаналитика во время каникул в Бенидорме или Торремолиносе? Тем утром я хорошенько порыдал, повертелся в постели, поныл поубедительнее, и родители, у которых за плечами было немало лет терапии, наконец сдались.

Кабинет психолога был идеально квадратен. Помню, что, войдя, я первым делом заинтересовался, одинаковы ли его стены в длину и ширину. К моему разочарованию, никакого дивана там не оказалось. Только широкий стол с двумя черными кожаными креслами по обе стороны. Слева от двери висела доска. Доктор Фрейдемберг показалась мне милой и не такой умной, как мама; может, поэтому она слушала меня так внимательно. Я очень удивился, что она не расспрашивает меня ни о семье, ни о моих переживаниях, ни о вранье. Она задавала какие-то общие вопросы. Видимо, в том-то и заключался подвох: вопросы казались слишком простыми, а сеньора слушала слишком внимательно. Доктор Фрейдемберг никогда не спрашивала о том, что действительно хотела знать, а ходила кругами, постепенно беря меня в оцепление, поджидая, когда я утрачу бдительность.

На одной из сессий она сменила тактику и попросила меня нарисовать что-нибудь на доске. Мне пришло в голову скопировать карикатуру моего одноклассника Агирребенгоа, талантливого художника-левши. Я несколько минут трудился над рисунком; зная, что доктор Фрейдемберг наблюдает за мной, я пытался не подавать виду, что копирую по памяти. Она спросила, что это я нарисовал. Я объяснил, а она что-то ответила, и у меня возникло неприятное чувство, что ее ответ имел мало отношения к рисунку. Я слегка напрягся: если доктор Фрейдемберг не соберется с мыслями, мы так никуда и не продвинемся.

Она попросила меня нарисовать что-нибудь еще. Что? спросил я. Что хочешь, ответила она, что-нибудь, что тебе нравится, что придет в голову. Непростая задача: это ведь абсолютно разные вещи. Тогда, поскольку мне в голову ничего не шло, я просто начал считать. Своим самым аккуратным почерком, чтобы доктор Фрейдемберг могла следить за моими вычислениями, я умножал трехзначные числа на трехзначные; затем разделил результат на один из множителей и получил коэффициент, идентичный другому множителю. Когда я спросил у доктора Фрейдемберг, можно ли воспользоваться калькулятором для самопроверки, она со вздохом ответила, что наше время вышло.

— Ну как, милый? — мама, ждавшая в коридоре, закрыла журнал.

— Хуже, чем в школе, — ответил я, — думаю, я все завалил.