Году в восьмидесятом отец переехал в холостяцкую квартиру на улице Марсело T. де Альвеар. Наш дом в Сан-Тельмо вдруг сделался больше, и я обнаружил, что мама иногда плачет тайком. Я ху-дел; страна тоже. Многое из того, что я любил, вдруг начало исчезать. К счастью, отец объявлялся каждые выходные и отводил меня полакомиться гигантскими порциями мороженого и пожевать какой-нибудь бутербродик, прямо как зейде Хакобо, или же мы ходили куда-нибудь в парк играть в футбол, который он презирал. Мы становились лицом друг к другу, на расстоянии нескольких метров, и пасовали мяч. Я пинал с полной отдачей, больше всего на свете боясь пропустить гол. Отец казался рассеянным.

Однажды зимним вечером он привел меня взглянуть на свою новую квартиру. Зрелище оказалось пугающим. И здоровским. Я с изумлением обнаружил, что кухня может поместиться в шкафу и ее можно разложить, когда тебе вздумается. Отец сказал, что у него для меня есть подарок. Удивительное совпадение: у меня для него тоже был подарок. Разумеется, сначала он показал мне свой — футболку аргентинской сборной. Отец даже купил номерок из ткани, чтобы пришить на спину. Десятки[14] не нашлось, так что он решил подарить мне девятку. Форма у девятки оказалась странной, словно ее вырезали ножницами, а сама ткань была красной, а не черной. Я слегка расстроился, но все же мне стало смешно, когда я представил, как папа вышивает мне номер на футболке.

Я подготовил ему в подарок свои новые каракули, выполненные темперой. Это картина в твой новый дом, заявил я торжественно, как Кандинский. Он поцеловал меня и спросил, куда я хочу ее повесить. Я медленно обошел коридор и маленькую столовую. Осмотрел каждую стену и даже потолок. Наконец заглянул в ванную.

— Тут, ты уверен? — удивился отец.

Я кивнул и указал на плитку прямо над унитазом.

— Теперь у тебя два дома, — сказал папа, погладив меня по голове, — разве это не здорово?

После полдника я спросил, во что мы будем играть. Во что хочешь, ответил он, но сначала нужно помыться. Тогда я попросил его поиграть в чай, как мы часто делали. Я залезал в ванную, а отец приносил пластмассовые чашечки, которые хранились в его кухне-невидимке. Он с важным видом входил в ванную, усаживался на унитаз и притворялся, что мы в баре. Я прятался под водой и залегал на дно, а потом вдруг поднимался во весь рост, голый и величавый, и спрашивал посетителя, чего бы ему хотелось выпить. Он на секунду задумывался, а потом просил чай. Английский или зеленый, а временами — травяной сбор для пищеварения. Я отвечал, что, разумеется, сейчас все приготовлю. После чего осторожно зачерпывал чашкой мутную воду и протягивал ему. Отец благодарил. В шутку пробовал чай. Нахваливал, какой же вкусный он получился. А стоило мне отвлечься, как тотчас выливал воду, и можно было начинать сначала.

После ужина я попросил у отца разрешения лечь спать с ним. В виде исключения он согласился.

Той ночью, улегшись рядом с отцом, я первым делом описался в его новую кровать.