Мы склонны видеть слишком прямую связь между чужими поступками и внутренними качествами людей. Мы видим необычный характер, в точности соответствующий необычному поведению, вместо того чтобы задаться вопросом о реальных или воображаемых ситуациях, способных объяснить это поведение. Мы строим гипотезы о мутантах.

Когда кто-то действительно задевает нас — совершает поступок, который мы (справедливо или нет) осуждаем, — тогда, как я замечаю, ошибка соответствия проявляется вдвойне. Похоже, существует очень сильная тенденция объяснять злые поступки мутантской, порочной натурой Врага. Не из соображений морали, а чисто с точки зрения априорной вероятности нам следовало бы спросить: что Враг может думать о своей ситуации, чтобы его поведение казалось менее нелепым? Это позволило бы нам предположить менее исключительный характер и тем самым взвалить на себя меньшее бремя невероятности.

11 сентября 2001 года девятнадцать мусульман угнали четыре реактивных авиалайнера, заведомо идя на самоубийство, чтобы навредить Соединенным Штатам Америки. Как вы думаете, почему они это сделали? Потому что они видели в США маяк свободы для всего мира, но родились с мутантской натурой, заставившей их возненавидеть свободу?

Будем реалистами, большинство людей не строят сюжет своей жизни так, чтобы быть в ней злодеями. Каждый — герой собственной истории. История Врага, какой её видит сам Враг, не выставляет его в дурном свете. Если вы попытаетесь приписать ему мотивы, которые выставляли бы Врага негодяем, вы в корне ошибётесь в том, что действительно происходит в его голове.

Но политика — это убийца разума. Споры — это война, аргументы — солдаты. Как только вы понимаете, на чьей вы стороне, вы обязаны поддерживать все аргументы этой стороны и атаковать все аргументы, которые, как кажется, играют на руку противнику; иначе это всё равно что наносить удар в спину своим же солдатам.

Если бы у Врага действительно была злая натура, это было бы аргументом в пользу вашей стороны. А любой аргумент в пользу вашей стороны должен быть поддержан, каким бы глупым он ни был, — иначе вы ослабляете натиск где-то на линии фронта. Все стремятся превзойти ближнего своего в патриотическом обличении, и никто не смеет перечить. Вскоре у Врага вырастают рога, крылья летучей мыши, появляется огненное дыхание и клыки, с которых капает разъедающий яд. Если вы станете отрицать любой из этих аспектов, руководствуясь чисто фактическими соображениями, вы выступаете на стороне Врага; вы предатель. Очень немногие поймут, что вы не защищаете Врага, а просто защищаете истину.

Если бы для совершения чудовищных вещей требовалось быть мутантом, история человечества выглядела бы совсем иначе. Мутанты были бы редкостью.

Или, возможно, за этим кроется страх, что понимание ведёт к всепрощению. Легче расстреливать злых мутантов. Гораздо более воодушевляющий боевой клич — кричать «Умри, злобная мразь!» вместо «Умрите, люди, которые могли бы быть точно такими же, как я, но выросли в других условиях!». Вы можете почувствовать вину, убивая тех, кто не был абсолютной тьмой.

На мой взгляд, это похоже на глубоко укоренившуюся тоску по таким однобоким дебатам о выборе стратегии, в которых наилучшее решение не имеет никаких недостатков. Если армия переходит границу или на вас с ножом бежит сумасшедший, варианты действий таковы: (а) защищаться или (б) лечь и умереть. Если вы защищаетесь, вам, возможно, придется убить. Если вы убьете того, кто в другом мире мог бы стать вашим другом, — это трагедия. И это действительно трагедия. Другой вариант, лечь и умереть, — тоже трагедия. Почему обязательно должен быть вариант без трагедии? Кто сказал, что лучшее из возможных решений не должно иметь недостатков? Если кто-то должен умереть, пускай это будет тот, кто применил силу первым, — чтобы сдержать насилие в будущем и тем самым свести к минимуму общее число смертей.

Если у Врага самый обычный характер и он действует исходя из убеждений о своей ситуации, при которых насилие было бы типичной человеческой реакцией, это вовсе не означает, что его убеждения соответствуют действительности. Это не значит, что они оправданы. Это значит, что вам придется застрелить того, кто считает себя героем собственной истории, — и в его романе главный герой погибнет на восьмидесятой странице. Это трагедия, но она лучше альтернативной трагедии. Это выбор, который каждый день делает любой полицейский, чтобы наши аккуратные маленькие мирки не растворились в хаосе.

Когда вы точно оцениваете психологию Врага — когда вы знаете, что у него на самом деле на уме, — это знание не будет ощущаться как смачный удар по противоположной стороне. Оно не подарит вам теплого чувства праведного гнева. Оно не принесет вам довольства собой. Если от вашей оценки вам становится невыносимо грустно, возможно, вы видите мир таким, какой он есть на самом деле. Изредка точная оценка может заставить пробежать по вашей спине дрожь неподдельного ужаса — как при столкновении с настоящими психопатами или неврологически здоровыми людьми, чьи убеждения полностью разрушили их рассудок (саентологами или воспитанниками «Лагеря Иисуса»).

Так давайте скажем прямо: угонщики 11 сентября не были злыми мутантами. Они не ненавидели свободу. Они тоже были героями собственных историй и умерли за то, что считали правильным, — за истину, справедливость и исламский путь. То, что угонщики видели себя такими, не означает, что их убеждения были истинными. То, что угонщики видели себя такими, не означает, что мы должны признать их действия оправданными. То, что угонщики видели себя такими, не означает, что пассажиры рейса 93 United должны были отойти в сторону и позволить этому случиться. Но это означает, что в другом мире, если бы они выросли в другой среде, эти угонщики могли бы стать полицейскими. И это действительно трагедия. Добро пожаловать на Землю.

*