Солнечный свет насыщал воздух, и без того трепещущий от любопытства, когда над Бреннаном и его соучениками взошла заря в том месте, куда их призвал Джеффриссай.

Они сидели там и ждали, все пятеро, на вершине огромного стеклянистого утеса, который иногда называли горой Зеркальной, иногда горой Монастырской, а чаще и вовсе оставляли без названия. Высокая вершина и пик горы, откуда открывался вид на все земли внизу и моря за ними.

(Ну, конечно, не на все земли внизу и не на все моря за ними. Насколько было известно, в мире не существовало места, откуда был бы виден весь мир; как не существовало, соответственно, и зрения, способного проникнуть сквозь любые преграды на горизонте. В конечном счете это была лишь вершина одной конкретной горы: существовали и другие пики, и с их вершин открывались другие земли; хотя в конечном счете все это был один-единственный мир.)

— Что, по-твоему, будет дальше? — спросила Хирива. Глаза ее сияли, и она вглядывалась в далекие горизонты словно владыка.

Тадзи пожал плечами, хотя его собственные глаза светились предвкушением. — У последнего урока Джеффриссая нет очевидного продолжения, во всяком случае я ничего не могу придумать. На самом деле, мне кажется, мы изучили практически все то, что, как я знал, знали мастера-бейсуцаи. Что тогда...

— ...Так это настоящие тайны, — закончила мысль Инь.

Хирива, Тадзи и Инь понимающе улыбнулись друг другу.

Стирлин не улыбался. Бреннан очень сильно подозревал, что Стирлин старше, чем признавался.

Бреннан тоже не улыбался. Он был молод, но вращался в высших кругах и воочию видел кое-что из того, что происходило за кулисами мира. У тайн всегда была своя цена; именно эта преграда и делала их тайнами. И Бреннан думал, что неплохо представляет себе, какой может быть эта цена.

Раздалось покашливание сзади — в тот самый миг, когда все они как один смотрели в любую другую сторону.

Они разом повернули головы.

Там стоял Джеффриссай в свободном одеянии, которое выглядело скорее как очень стеклянное стекло, нежели как приличная зеркальная ткань.

Джеффриссай стоял и смотрел на них, и в его непостижимых древних глазах читалась странная затаенная печаль.

— Сен... сей, — начал Тадзи, запинаясь, поскольку его радостное предвкушение натолкнулось на ответный взгляд Джеффриссая. — Что дальше?

— Ничего, — резко ответил Джеффриссай. — Вы закончили. Всё кончено.

Хирива, Тадзи и Инь одновременно моргнули в безупречно синхронном жесте потрясения. Затем, прежде чем выражение их лиц сменилось возмущением и протестами...

— Не надо, — произнес Джеффриссай. В его голосе звучала неподдельная боль. — Поверьте, мне от этого больнее, чем вам. — Он мог смотреть на них, а мог и на что-то далекое или давно минувшее. — Я не знаю в точности, какие дороги лежат перед вами, но да, я знаю, что вы не готовы. Я знаю, что отправляю вас неподготовленными. Я знаю, что все, чему я вас научил, неполно. Что то, что я говорил, — это не то, что вы услышали. Я знаю, что упустил самое важное. Что ритм в самом сердце всего сущего утрачен и сбит. Я знаю, что вы навредите себе, пытаясь применить мои уроки; так что я лично, неведомым мне образом, выкую тот самый нож, который вас ранит...

— ...В этом-то и заключается кошмар учительства, понимаете, — сказал Джеффриссай. В его лице промелькнуло мрачное выражение. — Тем не менее вы закончили. На этом пока все. То, что отделяет вас от мастерства, — это не очередной учебный класс. Нам повезло, а может быть и не повезло, что путь к могуществу лежит не только через лекционные залы. Иначе эти поиски до самого горького конца наводили бы лишь скуку. И все же я не могу учить вас дальше, а потому вопрос о том, стал бы ли я, лишен смысла. Среди нас нет мастера, чье искусство полностью перенято от других. Даже бейсуцаи так и не открыли, как обучать некоторым вещам; возможно, подобное было запрещено. А потому вы сможете прийти к мастерству лишь тогда, когда начнете использовать в полной мере уже изученные техники, встречая трудности и постигая их, оттачивая владение инструментами, которым вас обучили, пока они не разлетятся вдребезги у вас в руках...

Глаза Джеффриссая сделались жесткими, словно закаленные в готовности принять недобрую весть.

— ...и вы останетесь посреди абсолютных руин. Вот куда я, ваш учитель, отправляю вас. Вы не мастера-бейсуцаи. Я не могу создавать мастеров. Не могу даже близко подобраться к этому. Ступайте же и терпите крах.

— Но... — начала Инь и осеклась.

— Говори, — сказал Джеффриссай.

— Но почему тогда, — беспомощно спросила она, — зачем вообще было нас чему-то учить?

Веки Бреннана едва заметно дрогнули.

Этого Джеффриссаю было достаточно. — Ответь ей, Бреннан, если думаешь, что знаешь.

— Потому что, — сказал Бреннан, — если бы нас не учили, у нас не было бы вообще никаких шансов стать мастерами.

— Именно так, — сказал Джеффриссай. — Если бы вас не учили, то, потерпев неудачу, вы могли бы просто подумать, будто достигли пределов самого Разума. Вы бы пали духом и ожесточились среди обломков. Возможно, вы бы даже не поняли, что потерпели неудачу. Но нет: из вас вылепили нечто такое, что может восстать из руин вашего прежнего «я» с твердым намерением пересоздать свое искусство. И тогда вы вспомните многое из того, что вам поможет. Если бы вас не учили, ваши шансы были бы... меньше. — Он обвел взглядом присутствующих. — Это должно быть очевидно, но поймите: момент вашего кризиса невозможно спровоцировать искусственно. Чтобы научить вас чему-то, катастрофа должна стать неожиданностью.

Бреннан сделал жест рукой, означающий вопрос, и Джеффриссай кивнул в ответ.

— Это единственный путь, на котором рождаются байесовские мастера, сенсей?

— Я не знаю, — сказал Джеффриссай, из чего общая картина свидетельств была вполне очевидна. — Но я сомневаюсь, что когда-либо существовал путь, пролегающий исключительно через монастырь. В этом мире мы — наследники как мистиков, так и ученых, подобно тому как Состязательный заговор наследует и шахматистам, и бойцам без правил. Мы направили свои импульсы на более созидательные цели — но все же должны оставаться начеку против старых моделей ошибок.

Джеффриссай перевел дыхание. — Три недостатка чаще всего встречаются среди бейсуцаев. Первый недостаток — искать хоть на самую малость придирчивее изъяны в тех аргументах, чьи выводы вы предпочли бы не принимать. Если вы не можете обуздать в себе эту черту, то каждый изъян, который вы умеете находить, будет делать вас лишь глупее. Это испытание, которое определяет, владеете ли вы искусством или же его противоположностью: разум, чтобы быть полезным, должен использоваться для чего-то иного, кроме борьбы с самим собой.

— Второй недостаток — это хитроумие. Изобретать грандиозные сложные планы, грандиозные сложные теории и грандиозные сложные аргументы — или даже, возможно, планы, теории и аргументы, которые слишком сильно привлекают своей элегантностью и слишком слабо — своим реализмом. Существует широко известная поговорка: «Уязвимость бейсуцаев общеизвестна: они склонны быть слишком хитроумными». Ваши враги будут знать эту поговорку, если будут знать, что вы бейсуцай, так что и вам лучше о ней помнить. И вы можете подумать про себя: «Но если я никогда не смогу попробовать ничего хитроумного или элегантного, будет ли моя жизнь вообще иметь смысл?» Вот почему хитроумие остается нашей главной уязвимостью, даже будучи общеизвестным, — подобно тому как предложить Состязателю испытание, которое кажется честным, или искусить Барда драмой.

— Третий недостаток — неуверенность в себе, скромность, смирение. Вы узнали так много об изъянах, некоторые из которых невозможно исправить, что можете счесть правилом мудрости признание собственной неспособности. Вы можете сомневаться в себе так сильно, без какого-либо решения или проверки, что потеряете волю продолжать практиковать Искусство. Вы можете отказываться от выбора в ожидании новых свидетельств, когда решение принять необходимо; вы можете следовать советам, которым следовать не следовало бы. Пресыщенный цинизм и мудрое отчаяние сейчас менее в моде, чем когда-то, но они все еще могут искусить вас. Или вы можете просто... потерять темп.

После этого Джеффриссай умолк.

Он пристально и молча посмотрел на каждого из них, переводя взгляд с одного на другого.

И наконец произнес: — Это мои последние слова вам. Если и когда мы встретимся вновь — если и когда вы вернетесь в это место, Бреннан, или Хирива, или Тадзи, или Инь, или Стирлин, — я больше не буду вашим учителем.

И Джеффриссай развернулся и быстро зашагал прочь, направляясь обратно к стеклянному туннелю, из которого недавно появился.

Даже Бреннан был потрясен. На мгновение все лишились дара речи.

Затем...

— Погодите! — крикнула Хирива. — А как же наши прощальные слова вам? Я так и не сказала...

— Я скажу тебе то же, что мой сенсей сказал мне, — донесся голос скрывающегося из виду Джеффриссая. — Поблагодаришь меня после того, как вернешься, если вернешься. По крайней мере, один из вас, похоже, имеет шансы вернуться.

— Нет, стойте, я... — Хирива замолчала. В зеркальном туннеле дробящиеся отражения Джеффриссая уже таяли. Она покачала головой: — Ладно... неважно.

Наступила короткая, неловкая тишина: все пятеро переглядывались между собой.

— Боже мой, — сказал наконец Тадзи. — Даже Бардовский заговор не стал бы нагонять столько драмы.

Инь вдруг рассмеялась: — О, это еще ерунда. Видели бы вы, как провожали меня, когда я уходила из Университета Алмазного Моря. — Она улыбнулась. — Как-нибудь расскажу, если вам интересно.

Тадзи кашлянул: — Полагаю, мне стоит вернуться и... собрать вещи...

— Я уже собран, — сказал Бреннан. Он едва заметно улыбнулся, когда остальные трое повернулись к нему.

— Серьезно? — спросил Тадзи. — Что послужило подсказкой?

Бреннан пожал плечами с нарочитой небрежностью: — После определенного момента бесполезно допытываться, откуда мастер-бейсуцай знает те или иные вещи...

— Да брось ты! — сказала Инь. — Ты не мастер-бейсуцай еще.

— Стирлин тоже, — сказал Бреннан. — Но он тоже уже собрал вещи. — Он произнес это как утверждение, а не вопрос, идя ва-банк ради сохранения своего образа непостижимого предвидения.

Стирлин откашлялся: — Твоя правда. Меня призывают другие обязательства, и я уже задержался здесь дольше, чем планировал. Хотя, Бреннан, мне кажется, что у нас с тобой есть некоторые общие интересы, которые я с удовольствием с тобой обсудил бы...

— Стирлин, мой дражайший друг, я буду рад побеседовать с тобой на любую тему, какую пожелаешь, — вежливо и уклончиво ответил Бреннан, — если мы встретимся вновь. — В смысле, не сейчас. Он уж точно не собирался выдавать свою Госпожу так рано.

Последовал обмен прощаниями, намеками и предложениями.

И вот Бреннан уже шел по дороге, которая вела то ли к Монастырской горе, то ли от нее (ведь любая дорога — обоюдоострый меч), а под его ногами пощелкивала гладкая стеклянная галька.

Он шагал по тропе целеустремленно, бодро и решительно — на случай, если кто-нибудь наблюдает.

Некоторое время спустя он остановился, сошел с тропы и отошел ровно настолько далеко, чтобы его никто не смог найти, если только не выслеживал намеренно.

Затем он устало привалился спиной к стволу дерева. Это была редкая поляна, где из земли торчало лишь несколько деревьев; ничего особо отвлекающего вокруг не было, если не считать красноватого ручья, вытекающего из темного устья пещеры. И Бреннан намеренно повернулся к нему спиной, оставив перед глазами лишь далекую серую полосу горизонта, синее небо и яркое солнце.

Что теперь?

Он-то думал, что именно Байесовский заговор из всех возможных видов обучения в этом мире избавит его от неопределенности относительно того, что делать с остатком своей жизни.

Власти он искал поначалу. Силы, чтобы не допустить повторения прошлого. «Если не знаешь, что тебе нужно, бери власть» — так гласила пословица. Сначала он отправился к Состязательному заговору, затем — к бейсуцаям.

И теперь...

Теперь он чувствовал себя потерянным как никогда.

Он мог вспомнить о вещах, которые делали его счастливым. Но не было ничего, чего бы он по-настоящему хотел.

Истовая страсть, которую он привык связывать со своей Госпожой, с Джеффриссаем или другими могущественными фигурами, которых он встречал... жизнь в погоне за мелкими удовольствиями казалась блеклой по сравнению с этим.

В городе неподалеку от центра мира его ждала Госпожа (по всей вероятности, если только ей не наскучила ее жизнь и она не сбежала). Но просто вернуться и затем бесцельно плыть по течению, ожидая, когда попадешь в чью-то чужую сеть интриг... нет. Это не казалось... достаточным.

Бреннан сорвал травинку и уставился на нее, полубессознательно пытаясь найти в ней хоть что-то интересное; старая-престарая игра, которой обучил его самый первый учитель, казалось, целую вечность назад.

Почему я поверил, что путешествие к Зеркальной горе подскажет мне, чего я хочу?

Что ж, теория решений действительно требовала, чтобы твоя функция полезности была непротиворечивой, но...

Если бы бейсуцаи знали, чего я хочу, стали бы они мне говорить?

В монастыре учили сомнению. И теперь он пал жертвой третьего греха из тех, о которых говорил Джеффриссай: потеря темпа, именно так. Ибо он научился ставить под сомнение образ самого себя, который держал в голове.

Ты ищешь власти, потому что это твое истинное желание, Бреннан?

Или потому, что в твоем разуме есть образ роли честолюбивого юноши, которую ты играешь, и ты думаешь, что именно так должен поступать тот, кто играет твою роль?

Почти все, что он делал до сих пор, даже поход к Зеркальной горе, по всей видимости, относилось ко второму.

И когда он отбросил старые мысли и попытался взглянуть на проблему словно в первый раз...

...ничего особенного на ум не приходило.

Чего я хочу?

Пожалуй, глупо было ожидать, что бейсуцаи скажут ему об этом прямо. Но научили ли они его чему-то, с помощью чего он мог бы найти ответ?

Бреннан закрыл глаза и задумался.

Во-первых, предположим, что есть нечто, чего я страстно желаю. Почему я не знаю, что это?

Потому что я еще не сталкивался с этим или даже не представлял себе?

Или потому, что есть какая-то причина, по которой я не хочу признаваться себе в этом?

Тут Бреннан громко рассмеялся и открыл глаза.

Так просто, если подумать об этом в таком ключе. Так очевидно, оглядываясь назад. Вот что они называли моментом серебряных башмачков, и все же, если бы он не отправился к Зеркальной горе, ему бы это никогда и в голову не пришло.

Конечно же, было кое-что, чего он хотел. Он точно знал, чего хочет. Хотел так отчаянно, что ощущал этот вкус как острый привкус на языке.

Просто раньше это не приходило ему в голову, потому что... если бы он прямо признал свое желание... ему пришлось бы также признать, что это трудно. Высоко, высоко над ним. Далеко за пределами его досягаемости. Первым на ум приходило слово «невозможно», хотя невозможным это, конечно же, не было.

Но стоило ему спросить себя, предпочитает ли он бесцельно блуждать по жизни — когда вопрос ставился именно так, ответ становился очевидным. Погоня за недостижимым сделает жизнь трудной, но не грустной. Он в любом случае мог бы найти вещи, приносящие ему радость. И в конце концов — это действительно было тем, чего он хотел.

Бреннан встал и сделал первые шаги в направлении Шир Л’ор — города, лежащего в самом центре мира. Ему предстояло выносить заговор, и он еще не знал, кто станет его частью.

И тут Бреннан споткнулся, когда понял, что Джеффриссай обо всем знал заранее.

По крайней мере один из вас, скорее всего, вернется...

Бреннан думал, что тот говорит о Тадзи. Тадзи, вероятно, тоже думал, что тот говорит о Тадзи. Ведь именно этого, по словам Тадзи, он и хотел. Но насколько надежным показателем это было на самом деле?

Однако существовала пословица о той самой дороге, которую он только что покинул: «Кто бы ни отправился от Зеркальной горы на поиски невозможного, он непременно вернется».

Если принять во внимание последнее предупреждение Джеффриссая — а также то, что пословица умалчивала о достижении успеха в самом этом невозможном деле, — это изречение оказывалось менее оптимистичным, чем казалось на первый взгляд.

Бреннан в изумлении покачал головой. Как вообще Джеффриссай мог узнать об этом раньше самого Бреннана?

Что ж, начиная с определенного момента бесполезно задаваться вопросом, откуда мастер-бейсуцай знает о чем-то —

Бреннан осекся на полумысли.

Нет.

Нет, если он сам когда-нибудь собирается стать мастером-бейсуцаем, то ему следует в этом разобраться.

Бреннан понял, что это была глупая пословица.

И он пошел вперед, на этот раз тщательно все обдумывая.

А солнце садилось, красно-золотое, окрашивая его шаги светом.

*