Несколько лет назад, когда я встретился с футуристом Грегом Стоком, он утверждал, что радость научного открытия вскоре будет заменена таблетками, способными симулировать радость научного открытия. Я подошел к нему после выступления и сказал: «Я согласен, что такие таблетки, скорее всего, возможны, но сам бы не стал принимать их добровольно».

А Сток ответил: «Но они будут настолько лучше, что подлинное чувство не выдержит конкуренции. Вам будет куда приятнее принимать таблетки, чем выполнять всю реальную научную работу».

А я сказал: «Я согласен, что это возможно, поэтому я позабочусь о том, чтобы никогда их не принимать».

Сток, казалось, был искренне удивлен моим отношением, что искренне удивило меня. Часто можно встретить этиков, рассуждающих так, будто все человеческие желания в принципе сводимы к стремлению к счастью — нашему собственному и других людей. (В частности, Сэм Харрис делает это в книге «Конец веры», которую я только что закончил читать — хотя редукция у Харриса выглядит скорее как наскок мимоходом, чем как важная тема обсуждения.)¹

Это не то же самое, что спорить о том, можно ли измерить все виды счастья по единой шкале полезности — разные виды счастья могут находиться на разных шкалах или быть иным образом несопоставимы. И это не то же самое, что утверждать, будто теоретически невозможно ценить что-либо, кроме собственного психологического состояния, поскольку всё ещё позволительно заботиться о том, счастливы ли другие люди.

Вопрос, скорее, в том, должны ли мы ценить то, что делает нас счастливыми, безотносительно приносимого этим счастья.

Мы легко можем перечислить множество случаев, когда моралисты сбивались с пути, заботясь о вещах помимо счастья. Различные штаты и страны, где оральный секс до сих пор вне закона, служат хорошим примером; тамошним законодателям было бы лучше сказать: «Эй, лишь бы вас это заводило». Но это не доказывает, что все ценности сводятся к счастью; это лишь говорит о том, что в данном конкретном случае фокусироваться на чём-то другом было этической ошибкой.

Несомненно, мы склонны делать то, что делает нас счастливыми, но это не значит, что мы должны считать счастье единственной причиной так поступать. Во-первых, это затруднило бы объяснение того, как мы вообще можем заботиться о чужом счастье — как мы можем относиться к людям как к самоцели, а не как к инструментальному средству для получения теплого чувства удовлетворения.

Во-вторых, если нечто является следствием моего действия, это ещё не значит, что оно было единственным его оправданием. Если я пишу пост в блог и у меня разболелась голова, я могу принять ибупрофен. Одно из последствий моего действия состоит в том, что я испытываю меньше боли, но это не значит, что оно было единственным последствием или даже главной причиной моего решения. Я действительно ценю состояние, когда голова не болит. Но я могу ценить что-то само по себе и в то же время ценить это как средство достижения цели.

Чтобы свести любую ценность к счастью, недостаточно показать, что счастье задействовано в большинстве наших решений. Недостаточно даже доказать, что счастье — самое важное последствие во всех наших решениях: оно должно быть единственным последствием. Этому критерию крайне непросто соответствовать. (Впервые я наткнулся на эту мысль в статье Собера и Уилсона, не помню точно в какой.)

Если я утверждаю, что ценю искусство ради самого искусства, стал бы я ценить произведение, которое никто никогда не видел? Например, экранную заставку, которая работает в пустой закрытой комнате, генерируя прекрасные картины, невидимые ни для кого? Пожалуй, нет. Я не могу припомнить ни одного полностью безжизненного объекта, который я ценил бы как цель, а не как средство. Это было бы похоже на признание ценности мороженого самого по себе, без привязки к тому, ест ли его кто-нибудь. Всё, что я ценю, из того, что я могу вспомнить, на каком-то этапе включает в себя людей и их переживания.

Лучше всего это можно сформулировать так: моя моральная интуиция, судя по всему, требует обоих компонентов — объективного и субъективного, — чтобы считать ценность полной.

Ценность научного открытия требует как подлинного научного открытия, так и человека, который будет радоваться этому открытию. Разделить эти ценности может показаться непростым делом, но пример с таблетками вносит ясность.

Меня бы встревожило, если бы люди уходили в голодеки и влюблялись в безмозглые обои. Меня бы это встревожило, даже если бы они и не подозревали, что находятся в голодеке, что представляет собой важную этическую проблему, если некие агенты теоретически способны переносить людей в голодеки и заменять их близких зомби без их ведома. И снова таблетки помогают прояснить ситуацию: меня волнует не только моё собственное знание об этом неприятном факте. Я бы не стал помещать себя в голодек, даже если бы мог потом принять таблетку, чтобы забыть об этом. Просто я пытаюсь направить будущее совсем не в эту сторону.

Я ценю свободу: когда я решаю, куда направлять будущее, я учитываю не только субъективные состояния, в которых в итоге оказываются люди, но и то, пришли ли они к ним в результате собственных усилий. Наличие или отсутствие внешнего кукловода способно повлиять на мою оценку исхода, в остальном идентичного. Даже если бы люди не знали, что ими манипулируют, это повлияло бы на мою оценку того, насколько успешно человечество распорядилось своим будущим. Это важный этический вопрос, если вы имеете дело с агентами, достаточно могущественными, чтобы незаметно для людей благожелательно корректировать их будущее.

Так что мои ценности не сводятся строго к счастью: в будущем есть свойства, которые я ценю и которые не сводятся к уровню активации чьего-либо центра удовольствия; свойства, которые даже в принципе не сводимы строго к субъективным состояниям.

А это значит, что моя система принятия решений содержит множество терминальных ценностей, и ни одна из них строго не сводится к чему-то ещё. Искусство, наука, любовь, вожделение, свобода, дружба…

И меня это устраивает. Я ценю жизнь, достаточно сложную, чтобы быть полной вызовов и эстетичной — не просто ощущение, что жизнь сложна, а её реальные сложности — поэтому превращение в центр удовольствия в колбе меня не привлекает. Это было бы пустой тратой потенциала человечества, фактическое раскрытие которого я ценю, а не просто ощущение того, что он раскрыт.

*

1. Харрис, Конец веры: религия, террор и будущее разума.