Предположим, полиция Ларджвилля, города с миллионным населением, расследует убийство, в котором почти нет улик: жертву зарезали в переулке, нет ни отпечатков пальцев, ни свидетелей.

И тут один из детективов говорит: «Ну... мы понятия не имеем, кто это сделал... нет никаких конкретных улик против кого-либо из миллиона жителей этого города... но давайте рассмотрим гипотезу, что это убийство совершил Мортимер К. Снодграсс, проживающий на Ординари-лейн, 128. В конце концов, это мог быть и он».

Я назову это ошибкой привилегирования гипотезы. (Дайте знать, если у неё уже есть официальное название — не припомню, чтобы где-то встречал её описание.)

Конечно, у детектива может быть какое-то рациональное свидетельство, которое не является юридическим доказательством, допустимым в суде — например, слухи от информатора. Но если у детектива нет какого-либо обоснования, уже имеющегося на руках, для привлечения к Мортимеру особого внимания полиции — если это имя взяли совершенно с потолка, — то права Мортимера нарушаются.

И это верно, даже если детектив не утверждает, что Мортимер «действительно» это сделал, а лишь предлагает полиции потратить время на размышления о том, что Мортимер мог это сделать — необоснованно привлекая внимание именно к этой гипотезе. Человеческой природе свойственно искать подтверждения, а не опровержения. Представьте, что трое детективов предлагают имена своих злейших врагов в качестве подозреваемых; при этом Мортимер — шатен, Фредерик — брюнет, а Хелен — блондинка. Затем находится свидетель, который утверждает, что человек, покинувший место преступления, был шатеном. «Ага! — говорит полиция. — Раньше у нас не было улик, чтобы выбрать из этих вариантов, но теперь мы знаем, что это сделал Мортимер!»

Это связано с принципом, который я стал называть «локализацией гипотезы», суть которого в том, что если у вас есть миллиард коробок, и только в одной из них лежит алмаз (истина), а ваши детекторы дают лишь по 1 биту свидетельства каждый, то потребуется гораздо больше свидетельств, чтобы привлечь к истине ваше внимание — сузить выбор до десяти хороших вариантов, каждый из которых заслуживает отдельного рассмотрения, — чем на то, чтобы выяснить, какой именно из этих десяти вариантов верен. Требуется 27 бит, чтобы сузить выбор до десяти, и ещё всего 4 бита, чтобы вероятность правильного ответа превысила пятьдесят процентов.

Таким образом, детектив, без всякой на то причины выделяя Мортимера из миллиона других людей и привлекая к нему внимание полиции, перескакивает через большую часть свидетельств, которые необходимо предоставить против Мортимера.

И детектив должен обладать этими свидетельствами в самый первый момент, когда он привлекает к Мортимеру внимание полиции в принципе. Это может быть всего лишь рациональное свидетельство, а не юридическое доказательство, но если никаких свидетельств нет, то детектив просто притесняет и преследует бедного Мортимера.

Во время моего недавнего видеодиалога со Скоттом Ааронсоном о квантовой механике мне действительно удалось припереть Скотта к стене и заставить его признать, что нет абсолютно никаких конкретных свидетельств в пользу постулата коллапса или одномировой квантовой механики. Но, возразил Скотт, мы можем обнаружить будущие свидетельства в пользу одномировой квантовой механики, а у многомировой интерпретации всё ещё остаётся открытым вопрос о вероятностях Борна.

Именно это я бы и назвал ошибкой привилегирования гипотезы. Должен существовать триллион лучших способов ответить на вопрос Борна без добавления постулата коллапса, который стал бы единственным во всей физике нелинейным, неунитарным, разрывным, недифференцируемым, не-CPT-симметричным, нелокальным в конфигурационном пространстве, нарушающим теорему Лиувилля, обладающим привилегированным пространством одновременности, оказывающим сверхсветовое влияние, акаузальным и неформально сформулированным законом. Нечто столь нефизичное не стоит того, чтобы произносить это вслух или даже задумываться о нём как о возможности без весьма солидного веса свидетельств — куда большего, чем нынешний абсолютный ноль.

Но в силу исторической случайности постулаты коллапса и одномировая квантовая механика действительно у всех на слуху и на уме, поэтому открытый вопрос о вероятностях Борна выдвигается (ни много ни мало Скоттом Ааронсоном!) как свидетельство того, что многомировая интерпретация пока не может предложить полную картину мира. Из чего делается вывод, что одномировая квантовая механика всё ещё каким-то образом участвует в забеге.

В человеческом разуме, если вам удаётся заставить людей думать именно об этой конкретной гипотезе, а не о триллионе других возможностей, которые ничуть не сложнее и не менее вероятны, вы действительно сделали огромную часть работы по убеждению. Всё, о чём думают, воспринимается как «участник забега», и если другие бегуны слегка отстают, то предполагается, что этот участник продвигается вперёд или даже выходит в лидеры.

И да, это та же самая ошибка, совершаемая в гораздо более вопиющих масштабах теистом, который указывает на то, что современная наука не предлагает абсолютно полного объяснения всей вселенной, и видит в этом свидетельство существования Иеговы, а не Аллаха, Летающего Макаронного Монстра или триллиона других богов, ничуть не менее сложных, — не говоря уже о пространстве натуралистических объяснений!

Рассуждать о «разумном замысле» всякий раз, когда вы указываете на мнимый изъян или нерешённую проблему в теории эволюции, — это снова привилегирование гипотезы: вы должны уже иметь на руках свидетельства, указывающие именно на разумный замысел, чтобы обосновать привлечение нашего внимания именно к этой идее, а не к тысяче других.

Вот и здравое правило. Соответствующая же антиэпистемология состоит в том, чтобы бесконечно твердить о «возможности» и о том, что идею «нельзя опровергнуть», надеяться, что будущие свидетельства подтвердят её, не предъявляя уже имеющихся на руках прошлых свидетельств, без конца рассуждать о возможностях без оценки потенциально неблагоприятных свидетельств, рисовать радужные картины подтверждающих наблюдений, которые могли бы произойти, но ещё не произошли, или пытаться показать, что одно за другим опровергающие свидетельства «не окончательны».

Подобно тому как бритва Оккама гласит, что более сложные утверждения требуют больше свидетельств, чтобы в них поверить, более сложные утверждения также должны требовать больше работы, чтобы удостоиться внимания. И так же как принцип обременительных деталей требует, чтобы каждая часть убеждения обосновывалась отдельно, он требует, чтобы каждая часть отдельно привлекала к себе внимание.

Как обсуждалось в «Убеждениях как вечных двигателях», вера и вечные двигатели второго рода (вода → кубики льда + электричество) похожи тем, что они якобы создают маловероятность из ничего — будь то маловероятность того, что вода сама превратится в кубики льда, или маловероятность прихода к верным убеждениям без наблюдений. Порой большая часть «антиработы», связанной с производством этой маловероятности, уходит на то, чтобы заставить нас обратить внимание на необоснованное убеждение — думать о нём, зацикливаться на нём. В широких пространствах ответов внимание без свидетельств — это больше половины пути к вере без свидетельств.

Тот, кто проводит весь день в размышлениях о том, существует ли Троица или нет (а не Аллах, Тор или Летающий Макаронный Монстр), уже больше чем наполовину пришёл к христианству. Если он отходит от него, то отдалился меньше чем наполовину; если приближается — преодолел уже больше половины пути.

Часто встречающийся способ привилегирования гипотезы состоит в том, чтобы попытаться заставить неопределённость внутри некоторой области выплеснуться за её пределы на привилегированную гипотезу. Например, креационист цепляется за какой-нибудь (якобы) спорный аспект современной теории, заявляет, что учёные не уверены в эволюции, а затем говорит: «Мы на самом деле не знаем, какая теория верна, так что, возможно, верен разумный замысел». Но эта неопределённость — это неопределённость внутри области натуралистических теорий эволюции; у нас нет причин полагать, что для её разрешения нам придётся покинуть эту область, и уж тем более — что мы выпрыгнем за рамки стандартной науки и приземлимся прямиком на Иегову. Это и есть выделение гипотезы — взять сомнение внутри нормального пространства и попытаться выплеснуть это сомнение за его пределы, на привилегированную (и обычно дискредитированную) крайне аномальную цель.

Точно так же наша неопределённость относительно того, откуда берётся статистика Борна, должна быть неопределённостью внутри пространства квантовых теорий — непрерывных, линейных, унитарных, досветовых, локальных, причинных, натуралистичных и так далее, то есть обладающих привычным характером физического закона. Какая-то часть этой неопределённости может выплеснуться за пределы стандартного пространства на теории, нарушающие одно из этих стандартных свойств. Действительно, возможно, нам придётся мыслить нестандартно. Но теории одного мира нарушают все эти свойства, и нет никаких причин привилегировать эту гипотезу.

*