«За пределами лаборатории ученые не мудрее всех остальных». Иногда эту пословицу произносят сами ученые — смиренно и грустно, чтобы напомнить себе о собственной склонности ошибаться. Иногда ее повторяют по гораздо менее достойным причинам — чтобы обесценить нежелательные советы экспертов. Верна ли она? Пожалуй, не в абсолютном смысле. Было бы слишком пессимистично утверждать, будто ученые буквально ничуть не мудрее среднего человека и корреляция здесь буквально нулевая.

Но до некоторой степени пословица все же кажется верной, и я считаю, что этот факт должен нас серьезно встревожить. Нам не стоит вздыхать и печально качать головой — напротив, мы должны встрепенуться от тревоги. Почему? Что ж, представьте, что ученика пастуха долго и упорно учили считать овец, когда они входят в загон и выходят из него. Таким образом пастух понимает, когда все овцы ушли, а когда вернулись. Но вот вы даете пастуху несколько яблок и спрашиваете: «Сколько тут яблок?» А он смотрит на вас пустым взглядом, потому что его учили считать только овец, а не яблоки. Вы, скорее всего, заподозрите, что пастух не очень-то понимает саму суть счета.

Теперь представьте, что доктор экономических наук каждую неделю покупает лотерейный билет. Мы невольно зададимся вопросом: действительно ли этот человек понимает концепцию ожидаемой полезности нутром? Или его просто натаскали выполнять определенные алгебраические трюки?

Вспоминается рассказ Ричарда Фейнмана о провальной программе обучения физике:

Студенты зазубрили абсолютно всё, но понятия не имели, что всё это значит. Слыша фразу «свет, отраженный от среды с показателем преломления», они не догадывались, что имеется в виду среда вроде воды. Они не знали, что «направление света» — это направление, в котором вы что-то видите, когда на это смотрите, и так далее. Всё было вызубрено назубок, но ничто не было переведено в осмысленные слова. Поэтому, когда я спрашивал: «Что такое угол Брюстера?», я словно вводил правильный поисковый запрос в компьютер. Но если я говорил: «Посмотрите на воду», ничего не происходило — у них в этой ячейке было пусто!

Представьте себе с виду компетентного ученого, который умеет планировать эксперимент на N испытуемых: эти N испытуемых пройдут рандомизированное лечение, «слепые» оценщики классифицируют результаты, а затем мы прогоним данные через компьютер и проверим, значимы ли они на уровне значимости 0,05. Но ведь это не просто ритуальная традиция. Это не условность этикета вроде выбора правильной вилки для салата. Это ритуал, созданный для экспериментальной проверки гипотез. Почему гипотезы вообще нужно проверять экспериментально? Потому что вы знаете, что научный журнал потребует этого для публикации вашей статьи? Потому что вас так учили в университете? Потому что все вокруг хором твердят, что проводить эксперимент необходимо, и на вас косо посмотрят, если вы усомнитесь в этом?

Нет: потому что для составления карты территории вам нужно выйти наружу и на эту территорию посмотреть. Невозможно составить точную карту города, сидя в гостиной с закрытыми глазами и приятно фантазируя о том, каким бы вам хотелось его видеть. Придется выйти, обойти город пешком и начертить на бумаге линии, соответствующие увиденному. В миниатюре это происходит всякий раз, когда вы опускаете взгляд, чтобы проверить, не развязались ли шнурки. Фотоны летят от Солнца, отражаются от ваших шнурков, попадают на сетчатку, преобразуются в частоту нейронных импульсов, а затем зрительная кора воссоздает из них паттерн активации, который тесно коррелирует с текущим положением шнурков. Чтобы получить новую информацию о территории, вы должны с ней взаимодействовать. Должен существовать вполне реальный физический процесс, связывающий состояние вашего мозга с состоянием окружающей среды. Процессы мышления — это не магия, их работу можно объяснить причинно-следственными связями. Всё это говорит об одном: чтобы что-то выяснить, нужно пойти и посмотреть.

И что нам думать об ученом, который вполне компетентен в лаборатории, но за ее пределами верит в мир духов? Мы спрашиваем почему, а ученый отвечает что-то в духе: «Ну, доподлинно этого никто не знает, и я признаю, что у меня нет доказательств — это религиозная вера, ее невозможно ни доказать, ни опровергнуть наблюдениями». Я не могу не прийти к выводу, что этот человек буквально не понимает, зачем вообще нужно на что-то смотреть. Его могли научить определенному ритуалу экспериментирования, но он не осознает его смысла — того, что для составления карты территории на нее необходимо посмотреть, и того, что для получения информации о среде необходимо пройти через причинно-следственный процесс взаимодействия со средой, приводящий к корреляции с ней. Это в равной степени относится и к схеме двойного слепого эксперимента по сбору данных об эффективности нового медицинского прибора, и к сбору информации о ваших шнурках с помощью глаз.

Возможно, наш религиозный ученый возразит: «Но это не вопрос для экспериментов. Духи говорили со мной в моем сердце». Что ж, если мы действительно допускаем, что духи хоть каким-то образом с нами говорят, это является причинно-следственным взаимодействием, а значит — наблюдением. Теория вероятностей здесь все так же применима. Если вы утверждаете, будто личный опыт слышания «голосов духов» служит доказательством их реального существования, вы должны предположить, что отношение правдоподобия в пользу того, что эти «голоса» вызваны именно духами (а не какими-то иными причинами), достаточно велико, чтобы перевесить априорную маловероятность столь сложного верования, состоящего из множества допущений. Неспособность осознать, что фраза «духи говорили со мной в моем сердце» описывает частный случай «причинно-следственного взаимодействия», аналогична неспособности студента-физика понять, что «среда с показателем преломления» означает вещество вроде воды.

Возможно, легко обмануться тем фактом, что люди в лабораторных халатах используют фразу «причинно-следственное взаимодействие», а люди в броских украшениях — фразу «духи говорят». Собеседники в разной одежде, как всем нам известно, разграничивают независимые сферы существования — «непересекающиеся магистерии», если использовать бессмертный ляп Стивена Дж. Гулда. На самом же деле «причинно-следственное взаимодействие» — это просто заумный способ сказать «нечто, заставляющее произойти нечто другое», а теории вероятностей совершенно безразлично, во что вы одеты.

В современном обществе широко распространено представление о том, что духовные вопросы нельзя решить с помощью логики или наблюдений, а потому вы вольны придерживаться любых религиозных убеждений, каких пожелаете. Если ученый покупается на это и решает строить свою внелабораторную жизнь соответствующим образом, то для меня это означает, что он понимает экспериментальный принцип лишь как социальную условность. Он знает, когда от него ожидают проведения экспериментов и проверки результатов на статистическую значимость. Но поместите его в условия, где социально принято выдумывать нелепые верования, не глядя по сторонам, и он с той же радостью займется именно этим.

Ученику пастуха говорят: если ушли «семь» овец и ушли «восемь» овец, то вернуться должны именно «пятнадцать» овец. Почему «пятнадцать», а не «четырнадцать» или «три»? Да потому что иначе ты сегодня останешься без ужина, вот почему! Что ж, это своего рода профессиональное обучение, и до определенной степени оно работает. Но если социальная условность — единственная причина, почему семь овец плюс восемь овец равняется пятнадцати овцам, то, возможно, семь яблок плюс восемь яблок равняется трем яблокам. Кто сказал, что для яблок правила не могут быть другими?

Но если вы знаете, почему эти правила работают, вы понимаете, что сложение одинаково и для овец, и для яблок. Исаака Ньютона справедливо почитают не за его устаревшую теорию тяготения, а за открытие того, что — как ни поразительно, как ни удивительно — планеты в величественных небесах подчиняются точно тем же законам, что и падающие яблоки. В макромире — привычной среде обитания наших предков — разные деревья приносят разные плоды, у разных народов в разные времена бытуют разные обычаи. Идея подлинно единой вселенной с неизменными универсальными законами крайне контринтуитивна для человека! Лишь ученые по-настоящему верят в нее, хотя некоторые религии горазды красиво рассуждать о «единстве всего сущего».

Как выразился Ричард Фейнман:

Если мы вглядимся в бокал вина достаточно пристально, мы увидим в нем всю Вселенную. Здесь есть явления физики: кружащаяся жидкость, которая испаряется в зависимости от ветра и погоды, отражения в стекле, а наше воображение добавляет к этому атомы. Бокал — это дистиллят земных пород, и в его составе мы видим тайну возраста Вселенной и эволюции звезд. Что за странный набор химических веществ содержится в вине? Как они возникли? Здесь есть дрожжи, ферменты, субстраты и продукты их взаимодействия. Именно в вине мы находим великое обобщение: вся жизнь — это брожение. Никто не смог бы постичь химию вина, не открыв при этом, как Луи Пастер, причину многих болезней. Как ярок этот кларет, впечатывающий свое существование в созерцающее его сознание! Если наш ограниченный разум ради удобства делит этот бокал вина, эту вселенную, на части — физику, биологию, геологию, астрономию, психологию и так далее, — помните, что Природа этого не знает! Так давайте соберем все это воедино, не забывая в конечном счете, для чего оно нужно. Пусть оно доставит нам еще одно, последнее удовольствие: выпейте его и забудьте обо всем!

Некоторые религии — особенно те, что были созданы или отреставрированы уже после Исаака Ньютона, — могут проповедовать, что «всё связано со всем остальным». (Поскольку между графами и их дополнениями существует тривиальный изоморфизм, эта глубокая мудрость несет ровно столько же полезной информации, сколько граф без ребер.) Но когда дело доходит до самой сути религии, пророки и жрецы следуют древней человеческой привычке выдумывать всё на ходу. И они выдумывают одно правило для женщин младше двенадцати лет, другое — для мужчин старше тринадцати; одно правило для субботы, другое — для будней; одно правило для науки, другое — для колдовства...

Реальность, как мы к своему потрясению выяснили, не представляет собой набор непересекающихся магистерий, а является единым процессом, управляемым математически простыми низкоуровневыми правилами. Разные здания университетского кампуса не принадлежат к разным вселенным, хотя порой это именно так и выглядит. Вселенная не разделена на разум и материю, или живое и неживое; атомы в наших головах бесшовно взаимодействуют с атомами окружающего воздуха. Да и теорема Байеса не меняется от места к месту.

Если за пределами своей узкой специальности некий ученый столь же подвержен нелепым идеям, как и любой другой человек, то он, вероятно, так никогда и не понял, почему работают научные правила. Возможно, он может как попугай повторять обрывки попперовского фальсификационизма; но он не понимает этого на глубоком уровне — на алгебраическом уровне теории вероятностей, на причинно-следственном уровне мышления как механизма. Его научили вести себя определенным образом в лаборатории, но он не любит ограничивать себя доказательствами; приходя домой, он снимает лабораторный халат и расслабляется, предаваясь уютной чепухе. И да, это действительно заставляет меня задуматься, могу ли я доверять мнению такого ученого даже в его собственной области — особенно когда речь заходит о спорных вопросах, открытых проблемах или о чем-либо, что еще не закреплено железно весомыми доказательствами и социальной условностью.

Может быть, мы можем опровергнуть эту пословицу — быть рациональными в личной жизни, а не только в профессиональной. Не стоит позволять обычной пословице останавливать нас: «Остроумное изречение ничего не доказывает», как говорил Вольтер. Возможно, мы способны на большее, если изучим теорию вероятностей в достаточной степени, чтобы понять, почему работают эти правила, и экспериментальную психологию в достаточной мере, чтобы увидеть, как они применяются на практике, — если мы сможем научиться смотреть на воду. Подобным амбициям чужда та уютная скромность, что позволяет признать, будто за пределами своей специальности ты ничем не лучше всех остальных. Но если наши теории рациональности не распространяются на повседневную жизнь, мы делаем что-то не так. Внутри лаборатории и за её пределами — вовсе не разные вселенные.

*