В предыдущем эссе мы видели, что в Японии группы крови заняли место астрологии: например, если у вас четвертая группа (AB), то считается, что вы «невозмутимы и сдержанны».

Представим теперь, что мы решили выдумать новое слово «виггин» и определили его как «человек с зелеными глазами и черными волосами» —

В ресторан вошел зеленоглазый черноволосый мужчина.

— Ха, — сказал Дэнни, наблюдая за ним из-за соседнего столика. — Видала? В зал только что вошел виггин. Чертовы виггины. Вечно они совершают всякие преступления.

Его сестра Эрда вздохнула: — Но ты ведь не видел, чтобы он совершал преступления, верно, Дэнни?

— А мне и не нужно, — ответил Дэнни, доставая словарь. — Смотри, тут прямо так и написано в Оксфордском словаре английского языка: «Виггин. 1. Человек с зелеными глазами и черными волосами». У него зеленые глаза и черные волосы, значит, он виггин. Ты же не станешь спорить с Оксфордским словарем? По определению, зеленоглазый и черноволосый человек — это виггин.

— Но ты назвал его виггином, — сказала Эрда. — Некрасиво говорить такое о человеке, которого ты даже не знаешь. У тебя нет никаких доказательств, что он добавляет слишком много кетчупа в бургеры или что в детстве он запускал из рогатки бельчат.

— Но он и есть виггин, — терпеливо объяснил Дэнни. — У него зеленые глаза и черные волосы, так? Вот увидишь, как только ему принесут бургер, он тут же потянется за кетчупом.

Человеческий разум переходит от наблюдаемых характеристик к выводимым с помощью слов. В умозаключении «Все люди смертны, Сократ — человек, следовательно, Сократ смертен» наблюдаемые характеристики — это одежда Сократа, его речь, использование им орудий труда и в целом человеческий облик; категория — «человек»; выводимая характеристика — уязвимость к яду цикуты.

Разумеется, между «наблюдаемыми характеристиками» и «выводимыми характеристиками» нет жесткой границы. Если вы слышите чью-то речь, то, при прочих равных условиях, этот кто-то, скорее всего, выглядит как человек. Если вы видите человеческую фигуру в тени, то ceteris paribus она, вероятно, умеет говорить.

И все же некоторые свойства мы чаще выводим логически, нежели наблюдаем непосредственно. Вы скорее решите, что некто является человеком и потому сгорит в открытом пламени, нежели проделаете этот логический вывод в обратном направлении.

Если вы посмотрите в словаре определение слова «человек», вы, скорее всего, найдете там характеристики вроде «разумный» и «двуногое без перьев» — признаки, по которым удобно с первого взгляда отличить человека от нечеловека, — а не те десять тысяч коннотаций, от уязвимости к цикуте до самоуверенности, которые мы можем вывести из того факта, что кто-то является человеком. Почему так? Возможно, словари призваны помогать сопоставлять ярлыки с группами сходства и потому созданы для быстрого выделения кластеров в пространстве вещей. Или, возможно, крупные, отличительные признаки наиболее заметны и поэтому первыми приходят на ум составителям словарей. (Я не уверен, насколько составители словарей осознают, что они делают на самом деле.)

Но в итоге, когда Дэнни достает Оксфордский словарь, чтобы найти слово «виггин», он видит там лишь те бросающиеся в глаза характеристики, которые отличают виггина: зеленые глаза и черные волосы. В словаре не перечисляется множество мелких коннотаций, которые успели прирасти к этому термину: криминальные наклонности, кулинарные причуды и сомнительные детские увлечения.

Откуда вообще взялись эти коннотации? Может быть, когда-то существовал известный виггин с такими свойствами. Или кто-то просто выдумал это на ходу и написал серию бестселлеров («Виггин», «Разговоры с виггинами», «Воспитание вашего маленького виггина», «Виггины в спальне»). Может быть, теперь в это верят даже сами виггины и ведут себя соответственно. Стоит вам только назвать какую-то группу людей «виггинами», как слово тут же начнет обрастать коннотациями.

Но вспомните притчу о цикуте: если следовать логическим определениям классов, мы никогда не сможем классифицировать Сократа как «человека», пока не убедимся, что он смертен. Когда кто-то достает словарь, он, как правило, пытается протащить коннотацию, а не то фактическое определение, которое записано в словаре.

В конце концов, если единственное значение слова «виггин» — это «зеленоглазый черноволосый человек», то почему бы просто не называть таких людей «зеленоглазыми черноволосыми людьми»? И если вас интересует, тянется ли человек за кетчупом, почему бы не спросить прямо: «Тянется ли он за кетчупом?», вместо того чтобы спрашивать: «Виггин ли он?» (Обратите внимание на подмену сути символом.)

О, но спор по существу потребовал бы усилий. Вам пришлось бы на самом деле понаблюдать за виггином, чтобы увидеть, потянется ли он за кетчупом. Или, может быть, поискать статистику о том, сколько зеленоглазых черноволосых людей действительно любят кетчуп. В любом случае, вы не смогли бы сделать это, сидя в гостиной с закрытыми глазами. А люди ленивы. Им проще спорить «по определению», особенно учитывая их убежденность в том, что «слово можно определять как угодно».

Но, конечно же, настоящая причина, по которой их волнует, является ли кто-то «виггином», — это коннотация, ощущение, идущее в комплекте со словом, которого нет в определении, якобы используемом ими.

Представьте, что Дэнни говорит: «Смотри, у него зеленые глаза и черные волосы. Он виггин! Так прямо в словаре и написано! — следовательно, у него черные волосы. Попробуй поспорить с этим!»

Не очень-то триумфально звучит, правда? Если бы весь смысл спора действительно заключался в словарном определении — если бы аргумент действительно был логически безупречен, — тогда этот аргумент казался бы пустым; он либо не сообщал бы ничего нового, либо содержал в себе предвосхищение основания.

Только попытка тайком протащить коннотации, не указанные в явном виде в определении, заставляет человека чувствовать, что он может таким образом одержать верх.

*