В канадском исследовании 1989 года взрослых просили представить смерть детей разного возраста и оценить, какая из потерь вызовет у родителя сильнейшее чувство утраты. Результаты, нанесенные на график, показывают, что сила горя нарастает почти до подросткового возраста, а затем начинает снижаться. Когда эту кривую сопоставили с кривой изменения репродуктивного потенциала в течение жизненного цикла (закономерность, рассчитанная по демографическим данным Канады), корреляция оказалась довольно сильной. Но гораздо более сильной — фактически почти идеальной — была корреляция между кривой горя этих современных канадцев и кривой репродуктивного потенциала племени охотников-собирателей !кунг из Африки. Иными словами, динамика изменения силы горя оказалась почти в точности такой, какую предсказал бы дарвинист, исходя из демографических реалий в среде наших предков.

— Роберт Райт, «Моральное животное»,

в изложении Кроуфорда и др.¹

Первая корреляция составила 0,64, вторая — исключительно высокие 0,92 (N = 221).

Самая очевидная неэлегантность этого исследования в описанном виде заключается в том, что его проводили, предлагая взрослым людям вообразить родительское горе, а не опрашивая реальных родителей детей определенного возраста. (Вероятно, это стоило бы дороже или позволило бы привлечь меньше испытуемых.) Тем не менее, насколько мне известно, результаты здесь хорошо согласуются с данными более детальных исследований родительского горя, в которых искали другие корреляции (то есть прямую корреляцию между родительским горем и возрастом ребенка).

Тем не менее, давайте рассмотрим некоторые элегантные аспекты этого эксперимента:

Корреляция 0,92 (!). Это может показаться подозрительно высоким показателем — неужели эволюция действительно способна на столь точную тонкую настройку? — пока вы не поймете, что это давление отбора было не просто достаточно сильным, чтобы тонко настроить родительское горе, но, собственно говоря, высечь его из небытия с самого начала.

Люди, заявляющие, будто эволюционная психология не сделала никаких априорных предсказаний, по иронии судьбы оказываются просто жертвами синдрома «никто не знает того, чего не знает наука». Без эволюционной психологии вы бы даже не подумали о проведении такого эксперимента.

Этот эксперимент иллюстрирует — столь же красиво и чисто, как никакой другой из всех, что я видел, — различие между сознательным или подсознательным скрытым мотивом и работающей адаптацией, которая в реальном времени никак не реагирует на породившее её давление отбора.

Родительское горе даже на подсознательном уровне не связано с репродуктивной ценностью — иначе оно корректировалось бы под канадские показатели репродуктивной ценности, а не под показатели племени !кунг. Горе — это адаптация, которая теперь просто существует, будучи реальной в нашем разуме и продолжая действовать по собственной инерции.

Родители не заботятся о детях ради их репродуктивного вклада. Родители заботятся о детях ради них самих; а некогнитивная, эволюционно-историческая причина, по которой подобные разумы вообще существуют во Вселенной, заключается в том, что дети несут в себе гены своих родителей.

И действительно, эволюция — это причина, по которой во Вселенной вообще существуют хоть какие-то разумы. Так что понятно, почему я хочу провести четкую границу для своего цинизма в отношении скрытых мотивов на эволюционно-когнитивной границе; иначе я с тем же успехом мог бы встать в очередь на кассу в супермаркете и заявить: «Эй! Вы правильно обрабатываете зрительную информацию, складывая мои продукты в пакет, только для того, чтобы максимизировать свою совокупную приспособленность!»

1. Думаю, 0,92 — это самая высокая корреляция, которую я когда-либо видел в эволюционно-психологических экспериментах, да и вообще одна из самых высоких, что я встречал в психологических экспериментах в целом. (Хотя я видел, например, сообщения о корреляции в 0,98, когда одну группу испытуемых спрашивали: «Насколько А похоже на Б?», а другую — «Какова вероятность А при условии Б?» применительно к вопросам вроде: «Какова вероятность вытащить 60 красных шаров и 40 белых шаров из бочки с 800 красными и 200 белыми шарами?» — иными словами, эти вопросы просто обрабатывались мозгом как один и тот же).

Поскольку все мы здесь байесовцы, мы можем учесть наши априорные убеждения и спросить себя: не объясняется ли хотя бы часть этой неожиданно высокой корреляции простым везением? Эволюционную тонкую настройку мы, пожалуй, можем принять как данность — все-таки речь идет о колоссальном давлении отбора. Оставшимися источниками подозрительно низкой дисперсии являются: (а) способна ли большая группа взрослых в среднем правильно представить относительную степень родительского горя (по всей видимости, способна) и (б) являются ли сохранившиеся !кунг типичными первобытными охотниками-собирателями в этом отношении, или же различия между племенами охотников-собирателей должны были быть слишком велики, чтобы допустить корреляцию 0,92.

Но даже с учетом любых скептических априорных убеждений, корреляция 0,92 при N = 221 — это довольно сильное свидетельство, и наши апостериорные убеждения по всем этим пунктам должны стать менее скептическими.

2. Вы можете счесть неэлегантным то, что эксперимент проводился проспективно, на воображаемом горе, а не ретроспективно, на реальном. Но именно проспективно воображаемое горе на самом деле направляет поведение родителей прочь от потери ребенка! С эволюционной точки зрения реальный погибший ребенок — это невозвратные издержки; эволюция «хочет», чтобы родитель извлек урок из боли, не допускал этого впредь, вернулся к своей гедонистической точке равновесия и продолжал растить других детей.

3. Аналогично, график, который коррелирует с родительским горем, отражает будущий репродуктивный потенциал ребенка, дожившего до определенного возраста, а не невозвратные издержки на воспитание ребенка, дожившего до этого возраста. (Не получили ли бы мы еще более высокую корреляцию, если бы попытались учесть репродуктивные альтернативные издержки на воспитание ребенка возраста X до достижения им самостоятельности, отбросив при этом все невозвратные издержки на то, чтобы вырастить ребенка до возраста X?)

Люди обычно обращают внимание на невозвратные издержки — вероятно, это либо адаптация, не позволяющая нам слишком часто менять стратегии (компенсирующая излишне ревностный механизм замечания новых возможностей?), либо досадный спандрел в виде боли, испытываемой при растрате ресурсов.

С другой стороны, эволюция — дело не в том, что она «не заботится о невозвратных издержках», а в том, что она даже близко так не «мыслит»; «эволюция» — это просто макрофакт о реальных исторических репродуктивных последствиях.

Поэтому — конечно же — адаптация родительского горя тонко настроена так, что никак не связана с прошлыми инвестициями в ребенка, но целиком и полностью зависит от будущих репродуктивных последствий его потери. Естественный отбор не помешан на невозвратных издержках так, как мы.

Но — разумеется — адаптация родительского горя продолжает функционировать так, будто родитель живет в племени !кунг, а не в Канаде. Большинство людей заметили бы разницу.

Люди и естественный отбор безумны разными, сложными и устойчивыми способами.

*

1. Роберт Райт, Моральное животное: Почему мы такие, какие мы есть. Новая наука эволюционной психологии (Pantheon Books, 1994); Чарльз Б. Кроуфорд, Бренда Э. Солтер и Керри Л. Джанг, «Человеческое горе: связана ли его интенсивность с репродуктивной ценностью умершего?», Ethology and Sociobiology 10, № 4 (1989): 297–307.