Как-то утром я встал с постели, включил компьютер, и мой почтовый клиент Netscape автоматически загрузил панель новостей за день. В тот конкретный день новость заключалась в том, что два угнанных самолета врезались во Всемирный торговый центр.

Вот мои первые три мысли, по порядку:

Похоже, я и правда живу в Будущем.

Слава богу, не ядерный удар.

а затем

Чрезмерная реакция на это окажется в десять раз хуже самого события.

Оценка «в десять раз хуже» оказалась колоссальным преуменьшением. Даже я не предполагал, насколько плохо всё обернется. В этом и заключается сложность пессимизма: действительно трудно опустить планку ожиданий настолько, чтобы приятно удивляться так же часто и сильно, как и неприятно.

Тем не менее, я сразу понял, что все вокруг будут твердить, насколько это ужасное и чудовищное событие, и никто не осмелится стать голосом сдержанности, голосом соразмерного ответа. В первое время после 11 сентября считалось, что погибло шесть тысяч человек. Любого политика, который посмел бы сказать: «6000 смертей — это всего лишь одна восьмая ежегодных жертв автомобильных аварий в США», попросили бы уйти в отставку в тот же час.

Нет, 11 сентября не было хорошим днем. Но если каждый получает очки одобрения за то, что подчеркивает, как ему больно, и никто не смеет призвать к сдержанности при выборе силы ответного удара, то реакция неизбежно превысит соразмерный уровень — каким бы этот соразмерный уровень ни был.

Это еще более темное зеркало спирали счастливой смерти — спираль ненависти. Любой, кто нападает на Врага, — патриот; а всякий, кто пытается препарировать хотя бы одно негативное утверждение о Враге, — предатель. Но точно так же, как подавляющее большинство сложных утверждений ложны, подавляющее большинство негативных вещей, которые можно сказать о ком угодно, даже о худшем человеке в мире, не соответствуют действительности.

Думаю, лучшим примером здесь служит фраза: «угонщики-смертники были трусами». Проявите хоть немного здравого смысла! Чтобы добровольно направить самолет в здание, требуется определенное мужество. В списке их грехов трусости точно не значилось. Но, видимо, любая гадость, сказанная в адрес террориста, какой бы глупой она ни была, обязана быть правдой. Получил бы я еще больше очков одобрения, если бы обвинил «Аль-Каиду» в убийстве Джона Ф. Кеннеди? Или, может, если бы я обвинил их в сталинизме? Серьезно, трусость?

Да, то, что угонщики 11 сентября не были трусами, действительно важно. И не только для понимания реальной психологии врага. Ущерб от спиралей ненависти попросту слишком велик. Слишком опасно, когда в мире существует хоть какая-то мишень — будь то евреи или Адольф Гитлер, — в отношении которой негативные суждения оказываются важнее точных фактов.

Когда вооруженные силы насчитывают тысячи самолетов и сотни тысяч тяжело вооруженных солдат, стоит задуматься о том, что сама иммунная система способна нанести больше ущерба, чем девятнадцать парней и четыре гражданских самолета. США потратили миллиарды долларов и тысячи жизней солдат, выстрелив себе в ногу гораздо эффективнее, чем любая террористическая группировка могла только мечтать.

Если бы США полностью проигнорировали теракт 11 сентября — просто пожали плечами и отстроили здания заново — это было бы лучше, чем реальный ход истории. Но в политическом плане такого варианта не существовало. Даже если кто-то в глубине души и догадывался, что реакция иммунной системы нанесет больше вреда, чем сама болезнь, у американских политиков не оставалось иного способа сохранить карьеру, кроме как покорно шагнуть в ловушку «Аль-Каиды». Всякий, кто требует более жесткого ответа, — патриот. Всякий, кто препарирует патриотические утверждения, — предатель.

Поначалу звучали и более разумные реакции на 11 сентября, чем я ожидал. Помню, как один конгрессмен — уже не помню кто — сказал перед камерами: «Мы забыли, что первейшая цель правительства — это не экономика и не здравоохранение, а защита страны от нападения». У меня глаза округлились: политик смог сказать что-то, что не было лампочкой для аплодисментов. Эмоциональный шок, должно быть, был невероятно силен, если конгрессмен сказал нечто настолько... настоящее.

Но уже через пару дней подлинный шок прошел, и забота об имидже вернула себе полный контроль над политическим дискурсом. Затем спираль эскалации захватила власть целиком. Как только сдержанность становится чем-то немыслимым, независимо от того, с чего начинался дискурс, уровень ярости и глупости со временем может только расти.

*