Зевая, Вольф стоял в каморке мейстера Ансельма и ждал, пока тот закончит что-то писать на куске пергамента. В воздухе стоял знакомый запах — едва уловимый, присущий каждому старику, появляющийся независимо от того, насколько он чистоплотен.

Глядя на пустой край пергамента, Вольф вспоминал гальдрастав, который Сурдри показал ему во время привала. Уязвленный беседой с тролльконой, Светлейший пытался доказать, что его знаний хватило бы для обучения Вольфа, и, пыхтя, выводил пером красивый, но колючий символ, снова и снова повторяя: «Запомни. Запомни каждый элемент, сейдманн».

Никогда не жаловавшийся на память Вольф запомнил: и круг в центре, и отходящие от него восемь лучей, и трезубцы на их концах. Вот только использовать гальдрастав у Сурдри не вышло — сколько бы он ни пытался призвать огонь, символ оставался лишь рисунком на пергаменте, который Вольф забрал себе и спрятал под тюфяком в Гнезде.

— Пойдем.

Вздрогнув от неожиданности, он кивнул и отступил от стола. Протянул руку старику, предлагая помощь, но Ансельм ударил его по ладони и хрипло заявил:

— Я не настолько стар, мальчишка!

В глазах Вольфа лекарь был именно «настолько стар», но возразить он не посмел.

Они вышли в мрачный переход. Куда направлялся Ансельм, Вольф не знал, как не знал, зачем ему понадобился. Конрадин нашел его в покоях Вальтера и передал, что королевский лекарь велел его привести. Обрадованный тем, что можно отложить перебирание грязных шосс рыцаря, Вольф с радостью пошел за приятелем.

— Ты действительно вдохнул в шута жизнь? — вдруг спросил Ансельм.

— Не знаю.

— Но ты дышал в его рот?

— Дышал, — неуверенно подтвердил Вольф.

— Чему еще обучила тебя бабушка?

— Многому.

— Лучше бы тебе не совершать столько подвигов, мальчик. Особенно на глазах людей Светочи.

Нахмурившись, Вольф посмотрел на лекаря. Тени от чадящих факелов подчеркнули глубокие морщины на лице старика, делая их грубыми, словно вырезанными ножом.

— Второй Свет слишком заинтересован тобой, — Ансельм понизил голос. — Постарайся больше не привлекать его внимания.

— Почему?

— Потому что лекари от Светочи не исцеляют раны куском сырого мяса. Потому что они не верят, что можно вдохнуть жизнь в бездыханное тело. Потому что все это в их глазах — нарушение законов Светочи. Пока Второму Свету приходится мириться с этим, но как только Неопалимый Престол окрепнет, подобные тебе окажутся в смертельной опасности.

— Не понимаю, — признался Вольф.

— Потому что ты еще ребенок. — Ансельм вздохнул. — Ты знаешь, зачем Огненный Понтифик едет в Грайхайм?

У Вольфа были мысли на этот счет, но он покачал головой, желая услышать правду от лекаря, а не довольствоваться собственными догадками.

— Королевство разрозненно. Князья-избиратели мнят себя королями в своих землях, часто отказываясь подчиняться его милости Райнхольду. Огненный Понтифик уже очень давно настаивает на том, чтобы Корона и Неопалимый Престол объединились, создав невиданный доселе союз, способный поставить на место зарвавшихся господ.

— И почему король не соглашается? — удивился Вольф, но тут же вспомнил все, что довелось узнать. — А, борьба за власть…

— Она самая. — Ансельм сокрушенно покачал головой. — Приняв предложение Неопалимого Престола, его милость должен будет принять и благословение Огненного Понтифика. Понимаешь? Если Понтифик возложит имперский венец на голову его милости, он сможет сказать: «Власть исходит от Светочи, а я — Ее главный защитник. Значит, я выше тебя». Это капкан.

Вольф уже слышал это, но теперь получил прямое подтверждение от человека, близкого к королю. Убеждая Райнхольда принять титул императора, Неопалимый Престол пытался не возвысить короля в глазах бунтующих господ, а насадить свою волю.

— Зачем это нужно Эвантии? — спросил он.

— Чтобы окончательно подчинить Айхенгау и получить все, что наши земли могут дать. Королевство погрязло в долгах, юнкер. Прадед его милости короля Райнхольда был восхищен южной империей и с удовольствием начал перенимать ее архитектуру, выкупать зодчих, а светлый камень для построек покупался там же, на юге! Сперва покупался, а затем давался империей в долг. Затем, когда на северные марки начали нападать варварские племена, Эвантия предложила помощь — Неопалимых рыцарей. И король снова не отказался, ведь получить готовую армию проще, чем привести в порядок собственную. И за это тоже никто не заплатил. Тракт, о котором мы уже говорили. Ты знаешь, сколько рабов погибло, прокладывая его?

— Рабов? — Вольф похолодел. — В Эвантии есть рабы?

— Там есть много того, что лично мне глубоко отвратительно, — не сдержавшись, прошипел мейстер. — Тракт был проложен, королевство Айхенгау начало торговать с соседями. И вот тут-то Альбрехту Третьему полагалось начать отдавать долг южной империи, но…

— Но?

— Он этого не сделал. К тому времени задолженность перед Эвантией стала такой огромной, что, реши король начать расплачиваться, его собственное королевство погрязло бы в нищете. Все становилось только хуже, потому что сын Альбрехта продолжил политику отца — брать все, что предлагают, надеясь, что Эвантия простит долг, если во всем потакать ее посланникам. Так в каждом городе появились Часовни Пламени, так за каждым маркграфом встал Железный Перст. И теперь дошло до того, что Пылающий Престол хочет помазать нашего короля! Превратить его в слугу Огненного Понтифика! А его милость не может сказать твердое «нет», потому что князья-избиратели разрывают королевство на части. Еще и неизвестные твари опустошают их деревни, что не прибавляет уважения к правителю.

Подумав, Вольф осторожно уточнил то, что уже слышал от корня и Сурдри:

— Поэтому его милость принял предложение Светлейшего, а не попросил помощи Неопалимых рыцарей? Чтобы не увеличивать долг перед Эвантией?

— Верно, — подтвердил Ансельм.

— А чего требуют князья-избиратели?

— Надев корону, его милость начал выплачивать долги. Золото утекает из Айхенгау на юг, и князья-избиратели видят в короле не мудрого правителя, который наконец решил привести дела в порядок, а послушного пса эвантийской императрицы. К тому же его милость позволил Неопалимому Престолу собирать Солнечную десятину с их земель в счет уплаты долга. И пока все это творится, границы подвергаются нападениям варваров! Ну и, разумеется, не все согласны с тем, что в Айхенгау проникла Светоч. Особенно маркграфы севера. Они устраивают восстания просто потому, что презирают чуждое им божество. Это накипало годами, и нам с тобой, юнкер, придется увидеть, чем все это закончится.

«Если Завеса падет, все закончится куда раньше, чем кажется мейстеру», — подумал Вольф.

— О… — вслух протянул он, пораженный сложностью этого танца власти.

— Править королевством не так легко, как кажется, — пробормотал лекарь. — Его милость пытается сохранить хрупкий баланс, позволяя Неопалимому Престолу нести слово Светочи, но держа его как можно дальше от Короны. С каждым днем это становится все сложнее.

Откашлявшись, Ансельм продолжил:

— Теперь вернемся к твоим «подвигам». — Он строго взглянул на Вольфа. — Если его милости все же придется принять императорский венец, Пламенная Клика наверняка воспользуется этим, чтобы развязать руки Второму Свету. А он, да будет тебе известно, ненавидит все, что противоречит Вечным Манускриптам.

Судя по всему, Ансельм понял, что Вольф связи не уловил, потому вздохнул и добавил:

— Лечить раны сырым мясом нельзя. «Вдыхать жизнь» в умерших — тоже. Все, что хоть немного походит на колдовство, будет объявлено отвратительным Светочи и уничтожено.

Спина Вольфа тут же взмокла под коттой. Он старался сохранять скучающее выражение на лице, но внутренне содрогался: неужели лекарь все понял? Неужели догадался?..

— Мои методы тоже кажутся Второму Свету неправильными, — пробормотал Ансельм. — Но я не делал ничего, что могло бы сойти за чудо. А вот ты… Не стоило тебе кидаться на помощь шуту.

— Но он бы умер, — возмутился Вольф.

— Порой стоит пожертвовать кем-то, чтобы сохранить собственную жизнь. Если она тебе дорога, конечно. Теперь тебе придется заниматься с отцом Вигбертом, но не думай, что это награда. Второй Свет велел ему приглядывать за тобой, а это сулит неприятности, мальчик. Понимаешь почему?

— Нет.

Ансельм раздраженно вздохнул, толкнул дверь и едва слышно пробормотал:

— Лучше бы тебе поскорее повзрослеть. Защищать тебя вечно его милость не сможет.

Элизабет поспешно поднялась со стула и сложила руки на животе, но, увидев Вольфа и мейстера, заметно расслабилась. Ее лицо осунулось, под глазами появились некрасивые темные круги.

— Как он?

Ансельм торопливо направился к кровати, на которой лежал мертвенно-бледный мальчишка. Сперва Вольф не узнал его, но, увидев оставленный на крышке сундука колпак с колокольчиками, все понял.

— Никак, — ответила Элизабет. — Он даже не шевелится.

— Скверно… Подойди, Вольф. Посмотри на него, что можешь сказать?

Удивленный вопросом, Вольф встал рядом с мейстером и тихо спросил:

— Я могу?..

— Делай все, что считаешь нужным, — позволил тот.

Вольф приложил ладонь ко лбу шута — жара не было, но темные волосы слиплись от пота. Дышал он медленно, глубоко, из приоткрытого рта не доносилось ни хрипов, ни противного бульканья.

— Он ведь разбил голову, — вспомнил Вольф. — Может…

— Посмотри, — велел Ансельм, отступая от кровати.

Удивительно, но, ощупав взмокшую голову шута, Вольф не обнаружил ничего, даже шишки. Но он точно помнил, что видел темное пятно, растекшееся по земле. Конечно, прошло достаточно много дней, но неужели все могло зажить и даже не оставить следов?..

— Странно, — пробормотал Вольф.

— Думаю, проблема где-то внутри, — вздохнул Ансельм. — Увы, но заглянуть под кожу мы не можем. Остается лишь надеяться, что мальчишка окажется живучим и сумеет прийти в себя. С другой стороны, такие, как он, никогда не жили долго…

— Не говорите так! — возмутилась Элизабет. — Шут обязательно поправится!

— Дитя, надежда — это хорошо, но после падения с такой высоты не выжила бы даже кошка, — мягко сказал Ансельм. — Ты можешь помолиться за него, но будь готова к тому, что он просто перестанет дышать, так и не открыв глаза.

— Леонхарт этого не перенесет, — прошептала Элизабет, и Вольф увидел, как ее глаза наполнились слезами.

— Его милость привезет ко двору нового шута. Скучать эрбпринцу не придется. — Спрятав руки в широкие рукава, Ансельм взглянул на Вольфа. — Хочешь побыть здесь?

Постаравшись не показать своего удивления, тот кивнул.

— Наблюдай за ним. Думай. После звона на вечернюю молитву придешь ко мне и расскажешь, какие мысли тебя посетили.

Сказав это, лекарь покинул их, оставив после себя легкий запах трав и старости.

— Он учит тебя? — спросила Элизабет, вновь усевшись на уродливый деревянный стул.

— Вроде того, — неуверенно ответил Вольф.

Райнхольд собирался отдать его в ученики лекарю, но тот так долго не проявлял к нему никакого интереса, что Вольф почти забыл об этом.

— Неужели ничего нельзя сделать? — Протянув руку, Элизабет сжала пальцы шута. — Отец Вигберт пускал ему кровь, хотел взглянуть на содержимое ночного горшка, но…

Заметив ее смущение, Вольф спросил:

— Но?

— Нужду он не справляет, — покраснев до корней волос, прошептала девчонка.

— Хм.

— Почему мейстер Ансельм ведет себя с тобой так, будто ты что-то смыслишь в целительстве? Из-за того, что ты сумел оживить шута? — вдруг спросила Элизабет.

— Я не оживлял его, — горячо возразил Вольф. — Это невозможно.

— Но весь Грайхайм только об этом и говорил несколько дней подряд. Служанки уверены…

— Ты снова подслушивала?

— Не твое дело! — Глаза девчонки яростно сверкнули. — И не смей так говорить со мной, паж!

— Насколько мне известно, ты дочь маркграфа, а я теперь воспитанник герра Отмара, — уязвленно напомнил ей Вольф. — И если я все верно понимаю, то…

— То ты все еще подброшенный маркграфу щенок, а я — наследница древнего рода защитников границ королевства!

Будь она мальчишкой, Вольф бы накинулся на нее, повалил на пол и тряс до тех пор, пока высокомерная гримаса на усеянном ржавинками лице не сменилась бы чем угодно другим. Но колотить девчонку ему казалось неправильным. Усевшись на пол, Вольф устало взлохматил пальцами волосы и спросил:

— Мне всю жизнь будут напоминать об этом, да? О том, что я всего лишь сирота, насильно отданный бездетному маркграфу?

Явно ожидавшая ссоры Элизабет удивленно моргнула, а затем неуверенно ответила:

— Боюсь, что так.

— Почему люди намеренно стараются причинить друг другу боль?

Как же он устал от игр Грайхайма, от масок, сменявших одна другую так быстро, что не уследить. Улыбавшиеся Вальтеру рыцари за его спиной говорили, что «из серебра у него только язык, а в карманах пусто»; Сурдри делал вид, что помогает королю, а сам лгал ему в лицо; Второй Свет был ласков с Вольфом, а сам велел отцу Вигберту не сводить с него глаз. А интриги Неопалимого Престола и Короны?

Порой Вольфу казалось, что он вот-вот сойдет с ума от всего этого.

— Жизнь в Грайхайме научила меня слишком яростно защищаться, — тихо призналась Элизабет. — Прости, юнкер фон дер Нордмарк. Я не должна была…

— Зови меня Вольфом, — попросил он. — Тебя здесь тоже обижают?

Хмыкнув, Элизабет пожала плечами. Казалось, она смолчит, но нет, все же ответила:

— Многим не нравится, что ее милость королева Ута проявляет ко мне такую благосклонность. Но я не просила об этом! Клянусь, я никогда…

— Я верю, — поспешил успокоить ее Вольф. — Нет нужды оправдываться.

Отведя взгляд, Элизабет тихо добавила:

— Мои родители погибли, защищая границу от варварских набегов. Матушка отказалась оставлять отца, а он не смог бросить своих людей. Меня спасла нянька Грета. Она и ее кровный брат, служивший в личной страже моего отца, привезли меня в Грайхайм вместе с вестями о захвате нашей крепости. Его милость король Райнхольд отправил туда своих людей, но поздно. Крепость вернуть они смогли, но всех защитников враг успел убить.

— Мне очень жаль. — Вольф сказал это искренне.

— Ты тоже сирота. В конце концов, между нами не так много различий, верно? — Печально улыбнувшись, Элизабет взглянула на шута. — Пока королева Ута не позволила мне проводить время с эрбпринцем, с ним был только шут. Бедный Леонхарт сам не свой, заперся в своих покоях и отказывается их покидать.

— И ему позволяют? — удивился Вольф.

— Он единственный наследник трона, ему позволяют все. Но если он продолжит отказываться от еды, его милость король Райнхольд все же прикажет высадить дверь, так мне кажется.

Отказывается от еды? Неужели эрбпринц так привязан к лишенному разума шуту? Вольф тяжело вздохнул. Когда-то и у него был молчаливый спутник — старший брат, Пес, благодаря которому он дожил до встречи с Гердой. Так, может, и эрбпринцу наплевать, что шут отличается от остальных? Пусть он не говорит и ведет себя странно, зато не строит козни и наверняка всегда был рядом.

— Ему нужен компресс, — соврал Вольф, поднимаясь на ноги. — Не могла бы ты попросить служанку принести чистой воды?

— Этим следовало бы заняться тебе, — укоризненно сказала Элизабет, но все же встала со стула. — Я сделаю это только потому, что мейстер Ансельм взял тебя в ученики.

Дождавшись, пока девчонка покинет крошечные покои, явно выделенные шуту только из-за его тяжелого состояния, Вольф занял ее место на стуле и осторожно взял мальчишку за руку. Прислушавшись к шепоту крови под бледной кожей, он пришел к выводу, что жизнь в тощем теле теплится, но разум пребывает в тумане. И Вольф решил обратиться к нему.

Гальдр не подходил — приказывать духу шута откликнуться он не собирался, потому затянул мягкий вардлокур, окутавший их обоих. Древний напев сам собой складывался в голове и выходил изо рта гортанной песней, похожей на хриплый вороний грай. Вольф ощутил небывалое спокойствие, позволив напеву унести себя из покоев, из Грайхайма…

Тонкие пальцы шута сжали его ладонь в ответ. Они заскользили по коже, словно лапки насекомого, изучавшего незнакомое место. Неуверенные касания становились все ощутимее, а спустя долгое мгновение блаженной тишины, повисшей в покоях после того, как Вольф замолчал, шут резко сел и схватился за сердце.

— Клянусь, я видел реку из чистого молока! Зачем ты меня позвал?!

Грохот у порога заставил Вольфа резко обернуться. Элизабет таращилась на шута, застыв и приоткрыв рот, пока под ее ногами растекалась лужа из упавшего кувшина.

— Он говорит! — выпалила она, указывая пальцем на лохматого мальчишку, отвечавшего ей таким же удивленным взглядом.

— А разве я не должен? — неуверенно осведомился шут.

— Нет! То есть… Ох, Светоч, я должна позвать эрбпринца!

Вольф не успел ее остановить — Элизабет умчалась прочь, позабыв о манерах. Шут озадаченно почесал затылок и пробормотал:

— Я думал, даром речи обладают все…

— Но не ты, — мягко возразил Вольф. — Насколько мне известно, ты не произнес за свою жизнь ни слова.

— Правда? Что ж… Тогда понятно, почему девица ускакала прочь, словно перепуганная олениха.

Говорил шут легко и ладно, вот только его слова никак не вязались с внешностью мальчишки. Он словно пытался подражать взрослым, понабравшись у них и интонаций, и чувства легкого превосходства над младшими.

— Ты помнишь о себе хоть что-то? — спросил Вольф, хмуро вглядываясь в удивленное лицо шута.

— Разумеется. Я любил бродить по молочной реке и часто спасал мелких зверей, — уверенно заявил тот. — Меня впускали в любой дом, я…

— Ты тронулся умом, — заключил Вольф. — Еще сильнее, чем прежде.

— Я могу и обидеться, — шут уязвленно скривился.

— Никакой молочной реки не существует, а всю свою жизнь ты прожил в Грайхайме.

— Не существует? Можешь ли ты быть так уверен, мальчишка, поющий вардлокур?

— Тише! — Вольф подался вперед и зажал рот шута ладонью. — Никто не должен об этом знать, понятно? Не смей упоминать об этом. Никогда.

К его удивлению, шут укусил его, а когда Вольф с воплем отпрянул, расплылся в плутоватой улыбке и мурлыкающим голосом спросил:

— С чего ты взял, что можешь мне указывать?

— Я воспитанник короля, — прошипел Вольф, тряся рукой. — А ты…

— Как глупо думать, что титулы имеют для меня значение! — фыркнул шут. — О, слышишь? Кто-то бежит сюда. И мне кажется, ты должен вести себя уважительно, чтобы я случайно не сболтнул лишнего перед наследником трона.

Спустя мгновение в покои ворвался Леонхарт. Запыхавшийся и покрасневший, он бросился к кровати и обнял шута. Он странно икал, и Вольфу потребовалось довольно много времени, чтобы понять: нет, это не икота, а с трудом сдерживаемые рыдания.

— Я снова здесь, с тобой, — промурлыкал шут, поглаживая Леонхарта по спине. — Твой друг вернулся.

Взрослые слова из его уст звучали до того странно, что Вольфа передернуло.

— Ты говоришь!.. — выдохнул Леонхарт, отстраняясь. — Но как?..

— Кто знает? Возможно, Светоч сжалилась надо мной, — легкомысленно отмахнулся шут. — Чудо, не иначе.

— Чудо, — глухо повторила Элизабет, недоверчиво разглядывая его. — Конечно.

Она перевела взгляд с шута на Вольфа, а тот сумел лишь развести руками, делая вид, что не имеет ни малейшего понятия, как такое могло произойти. Он действительно не понимал, что натворил, и испытывал смятение, граничащее с ужасом.

— Я не смел мечтать о том, чтобы ты заговорил, — пробормотал сконфуженный Леонхарт. — Неужели все эти годы ты понимал меня, но не мог ответить?

— Не знаю. Ничего не помню.

«Врет!» — мысленно возмутился Вольф, сжимая кулаки.

— Но мы можем начать заново, верно? — Развернувшись к эрбпринцу, шут сидя изобразил поклон и протянул руку. — Можешь называть меня Хайном, мой принц. Я твой друг. Друг Хайн.

Озадаченно хмурясь, Леонхарт все же позволил шуту коснуться губами своего рукава. На его лице одно выражение сменяло другое так быстро, что понять, о чем эрбпринц думает, Вольфу не удавалось.

— Прежде у тебя не было имени, — пробормотал Леонхарт.

— Прежде у меня не было и ума. Но падение с башни оказалось… — Хайн причмокнул губами. — Исцеляющим.

В покои ворвались стражники эрбпринца, но прежде, чем они сумели хоть что-то сказать, их локтями растолкал мейстер Ансельм.

— Очнулся! — выдохнул он. — Как? Что здесь произошло?

Вольф вздохнул. Ему не нравилось врать, но чем дольше он находился в Грайхайме, тем чаще ему приходилось это делать.

— Хайн. — Губы шута растянулись в улыбке. — Отныне вы все можете называть меня так.

* * *

Вальтер отвернулся от распахнутого окна и поправил локоны. Для рыцаря-министериала он казался слишком… красивым. Красивым и помешанным на собственной внешности.

— Как я выгляжу?

— Как петух, — проворчал Вольф.

— Значит, прекрасно, — заключил Вальтер. — Понтифик наконец добрался до столицы, слышишь крики? Толпа встречает главного защитника Светочи. Но, как и многие, я смею надеяться, что он здесь не задержится.

— Почему? — Вольф вернулся к ремню, который застегивал, когда Вальтер отвлекся.

— Потому что к концу осени дороги размоют дожди, и если Первый Свет не успеет покинуть Грайхайм, он останется здесь до весны. За это время его люди окончательно уверятся в том, что они здесь власть. Ослабь немного, я собираюсь как следует поесть.

Вздохнув, Вольф ослабил ремень на талии Вальтера.

— К тому же, — продолжил он, — король просто не вынесет такого долгого давления. Понтифик, Кассий… А Светлейший? Не удивлюсь, если грядущий пир завершится дракой.

— Говоришь так, будто надеешься на это, — заметил Вольф, отступая.

— Какой рыцарь не любит доброй драки? Отличная возможность в суматохе разбить пару давно надоевших лиц.

— А о собственном лице ты не переживаешь?

— Женщины любят шрамы, паж. Шрамы и умение обращаться с… — Вальтер смерил Вольфа взглядом и пробормотал: — Ладно, об этом я поговорю с тобой немного позже. А теперь пойдем. Вижу, Хромой Бранд выдал пажам чистую одежду в честь приезда понтифика?

— Она жесткая, а ворот натирает шею, — пожаловался Вольф, выходя из покоев вслед за рыцарем. — Брэ воняют…

— Если воняют, значит, чистые, — бросил Вальтер, пританцовывая и обходя слуг, бегавших по проходу. — Погляди, сколько шуму наделал визит Первого Света. Обожаю это.

Вольф радости рыцаря не разделял. Ему не нравилось, что все, начиная с прачки Марты и заканчивая мейстером Ансельмом, последние дни находились едва ли не в священном ужасе. Шпильман стал еще злее — на занятии он отлупил Готфрида смычком и остановился, лишь увидев выступившую на щеке мальчишки кровь. Любой слуга мог перехватить пажа в переходе и велеть доставить кому-то «очень важное послание», наплевав на все остальные дела, за что потом пажи получали пинки и затрещины от рыцарей и Хромого Бранда. Казалось, скоро сами камни, из которых сложены стены Грайхайма, начнут перестраиваться, чтобы встретить понтифика в наилучшем положении.

— Пахнет жизнью, не находишь? — Вальтер расплылся в улыбке.

Пахло потом и золой, которой слуги оттирали ступени, но говорить об этом Вольф не стал, лишь неопределенно пожал плечами. От суеты болела голова, перед глазами плавали разноцветные круги, и, будь у него выбор, он бы предпочел спрятаться в Гнезде, подальше от шума и важных гостей.

На полу большого зала лежала свежая солома, столы, устланные светлыми скатертями, уже расставили, а псов, неизменно гревшихся у огня, прогнали. Пажи и оруженосцы открывали ставни, чтобы впустить свет и тепло уходящего лета, вокруг высокого стола суетились слуги. Никого из господ видно не было.

— Похоже, понтифик уже встретился с его милостью, — пробормотал Вальтер, выхватив яблоко из рук пробегавшего мимо пажа.

— Встретился, герр фон Зильбер, вы правы.

Вольф встрепенулся и выпрямился под пристальным взглядом Сурдри, вновь натянувшего шкуру безобидного старика. Тот зябко обхватил себя руками.

— Тогда я удивлен, что вы оставили их наедине. — Вальтер с хрустом откусил половину яблока, а остальное сунул Вольфу. — Или вас прогнали, Светлейший?

— С чего вы взяли, что дела Короны и Неопалимого Престола меня интересуют?

— Они интересуют всех, особенно князей-избирателей. Если императорский венец все же коснется головы его милости, им придется умерить свои аппетиты и вести себя куда приличнее.

— Не слишком ли много вы себе позволяете, министериал?

— Отнюдь. Если вы забыли, мой отец — один из тех самых князей. Я весьма заинтересован в том, чтобы его поставили на место.

— Ах, проблемы отцов и детей, да? — Сурдри усмехнулся. — Но подумали ли вы о том, как Неопалимый Престол распорядится властью, получив ее?

— Это не моя забота.

— Поэтому наследство герра Гёца досталось вашему брату, а не вам.

Вальтер вспыхнул, открыл рот, собираясь возразить, но его прервало появление господ, вошедших в зал через отдельную дверь за высоким столом. Вольф поднялся на носочки, пытаясь разглядеть понтифика, но широкие спины стражников заслоняли его.

— Пойдем, мне необходимо выпить, — пробормотал Вальтер, потянув Вольфа за котту.

— И это — вторая причина, по которой герр Гёц не оставит вам ни одной серебряной монеты после своей смерти, — насмешливо бросил Сурдри. — Вы спустите все состояние семьи на девок и вино.

Язвительные слова Светлейшего Вольфу не понравились. Да, Вальтер не был образцом для подражания, но он хотя бы не распускал грязные слухи за спинами других рыцарей, а озвучивал свои мысли, глядя им в глаза. За что, конечно, порой оказывался избит, но, как успел понять Вольф, такие драки случались постоянно, особенно после пары кружек эля.

— Будь у него жена или дочь, — прошипел Вальтер, усаживаясь на скамью, — я бы посетил их этим же вечером.

Начавший кое-что понимать во взаимоотношениях мужчин и женщин, Вольф фыркнул и легко толкнул Вальтера, который по привычке попытался использовать его грудь как спинку стула.

— Видишь человека в красном? Это Огненный Понтифик. Не нужно так откровенно таращиться, прекрати!..

Опомнившись, Вольф опустил голову, но продолжил поглядывать на высокий стол из-под челки.

Первый Свет совсем не походил на утонченного и по-своему красивого Кассия, сидевшего по правую руку от него. Тронутые сединой волосы понтифика были зачесаны назад, открывая высокий лоб с траурным шипом[42] и залысины по бокам. Со своего места Вольф видел острый, хищный нос, напоминавший клюв, тонкие темные брови и глубоко посаженные глаза, придававшие его лицу еще больше сходства с птицей.

— Я думал, что он жирный старый ублюдок, — пробормотал Вальтер, тоже исподтишка разглядывая понтифика. — А он тощий и…

— Пугающий, — прошептал Вольф.

— Заметил, как держится? Будто он здесь король.

Первый Свет обводил внимательным взглядом собравшихся за нижними столами людей, изредка задерживаясь на ком-то. Судя по сжатым губам, понтифик пребывал в скверном расположении духа.

«Устал в пути? Или разговор с королем настолько не задался?» — Вольфу оставалось лишь мысленно гадать, подливая Вальтеру вино.

Светлейший, сидевший на своем месте, хмуро смотрел в кубок. Никто за высоким столом не улыбался и даже не разговаривал. Казалось, что над головами господ собирались тучи.