«Объявление

24 октября в шесть часов вечера восьмой «б» класс проводит диспут на тему «Герой нашего времени».

Приглашаются все желающие принять участие».

В половине шестого Залико зашел к Тамазу.

Тот возился с телевизором.

Поговорили о том, что скоро построят ретранслятор и можно будет смотреть большой футбол.

— С мощной антенной хоть сейчас смотри, — сказал Тамаз.

— Да! — И, словно вдруг припомнив, Залико спросил: — Не пойдем?

— Куда?

— В школу, на диспут.

— Не хочется. Дело ведь добровольное? Пусть идет тот, кому интересно.

— А если завтра спросят: почему не пришли?

— Пусть спрашивают! Гурам и Майя с Бадури небось прочитали две-три книжки, понадергали цитаток, а теперь спасения от них не будет, все уши прожужжат.

— Говорят, директор придет и из других классов тоже…

— Ты, наверное, Динаре обещал?

— При чем тут Динара?! — вспыхнул Залико.

— От меня-то зачем скрывать?

— Ничего я не скрываю! — обозлился Залико.

Тамаз внимательно посмотрел на друга, потом улыбнулся и сказал:

— Ладно, пошли.

* * *

Диспут предполагалось провести в классе, но к шести часам собралось столько народу, что пришлось перенести его в актовый зал.

Тина опасалась, как бы ее ученики не оробели перед такой аудиторией. Зал был почти полон. В первом ряду сидели Гавашели, Елена Голиадзе и Леонти Гелава. В стороне у окна пристроился Платон Боцвадзе.

Тина кратко определила тему сегодняшнего диспута и уступила место ученикам. Первым выступил Бадури Бакрадзе. Сначала он волновался, был скован, но, постепенно распаляясь, вошел в азарт и заговорил громко, горячо, словно споря с кем-то. (Так случалось с ним и на уроках.)

Говорил он до тех пор, пока кто-то из зала не крикнул:

— Регламент!

Бадури немного смешался, но с грехом пополам закруглился и, бормоча что-то под нос, пошел на место. Слушатели проводили его аплодисментами. Выступление Бадури в общем было интересным и несколько успокоило Тину.

Затем слова попросил Гурам. Он говорил спокойнее, убедительнее.

— В разное время Родина требует от нас разного проявления героизма…

Дверь зала открылась, вошли Тамаз и Залико. На них замахали руками, зашикали.

— Во время войны — это непримиримость к врагу, — продолжал Гурам, — самоотверженность и храбрость; сегодня — это героический труд, а для учащихся — учеба на «отлично». А в нашем классе некоторые считают геройством драки, поломку школьного инвентаря, неуважительное отношение к учителям и товарищам…

По рядам прошел гул.

Елена Голиадзе приподнялась и строго оглядела собрание.

Залико покосился на Тамаза: было совершенно очевидно, на кого намекал Гурам, говоря о драчунах и загордившихся учениках, но Тамаз, судя по его виду, не собирался отвечать.

Гурам кончил.

Майя толкнула плечом Гамлета:

— Ты же готовился! Иди!

— Я не думал, что соберется столько народу.

— Да не съедят тебя, не бойся. Иди!

Майя чуть не силой подняла его руку.

— Бегишвили!

Гамлет встал, но когда лица всех сидящих в зале обернулись к нему, стушевался и подался назад.

— Иди, не бойся! — шепнула ему Майя.

— Мы слушаем тебя, Бегишвили! — сказала Тина.

— Я так понимаю героизм… — начал Гамлет, с трудом пробравшись к кафедре.

— Громче! — крикнули из зала.

— Я так понимаю героизм… Не все могут совершать подвиги. Недавно я прочитал одну книгу. Там одного человека пытали, чтобы он выдал тайну. Он не хотел предавать товарищей, но не выдержал пыток и невольно выдал тайну… Его жестоко пытали, перебили руки, исполосовали раскаленными прутьями. Такое трудно выдержать… Ну вот… Я хотел сказать, что не может каждый быть героем. Герои — исключительные люди! Они такими родились…

Кто-то из восьмого «а» прервал насмешливо:

— И в колыбели были героями!

Гамлет растерялся.

— Я не это хотел сказать, — пробормотал он и стал проталкиваться назад к своему месту.

Майе не сиделось. Так и подмывало выступить.

Но тут вдруг поднялся Тамаз, и все обернулись к нему.

— Почему вы подтруниваете над Гамлетом Бегишвили? — улыбнулся Тамаз. — Гурам ведь сказал, что для учеников героизм — это учеба на «отлично». Гамлет учится неплохо. Стало быть, он и есть герой!

В зале поднялся хохот.

Не успел Тамаз сесть, как вскочила Майя.

— Чего вы смеетесь? — обернулась она к развеселившемуся залу. — Тамаз Миндадзе издевается над товарищем за то, что тот хорошо учится, вы и рады! А вы-то чего развеселились? — кинула она сидящему особняком восьмому «а». — Если учиться на «отлично» зазорно, чего ради вы убиваетесь? Лица вон на вас нет от старательности!

Восьмой «а» недовольно и многоголосо заворчал, но Майя вскинула руку, призывая к тишине.

— Гурам не стал говорить, кого он имел в виду под «героями»-драчунами. А я скажу. В первую очередь это такие, как Тамаз Миндадзе…

В зале опять загалдели, и все обернулись к Тамазу. Тот счел ниже своего достоинства ввязываться в спор с Майей.

— Человек проявляет героические черты в минуту тяжелых испытаний, — сказал он, — когда нужно преодолеть сложнейшие препятствия. Для этого совсем не обязательно, чтобы он с детства был образцовым пай-мальчиком. Вспомните Павку Корчагина: и курил, и дрался, и ругался на чем свет стоит. Или Сергей Тюленин из «Молодой гвардии». До войны для учителей он был недисциплинированным, трудным учеником, а в минуту испытаний оказался героем. А Гурам разделил так: если ты отличник, значит, ты и будешь героем; а если получаешь двойки и нарушаешь дисциплину — тогда извини-подвинься… Давайте не будем хвастаться хорошими отметками. Ни перед родителями, ни перед учителями. Отличная учеба — обычное дело. В нашем возрасте пора думать о делах поважней…

Тамаз сел.

— Правильно! — крикнул кто-то. — Двадцатичетырехлетний Киквидзе командовал дивизией!

— А четырнадцатилетний Гайдар — полком!

Секретарь комитета комсомола Нодар Метревели спросил Тамаза:

— Выходит, учиться на отлично необязательно?

— Теперь в героях — двоечники! — пошутил кто-то.

— Потому-то и Тамаз Миндадзе стал хуже учиться!

— Герой нашего времени!..

— Тамаз Миндадзе — Дон-Кихот, и больше ничего! — раздался в шуме звонкий голос Майи.

Залико счел ужасно оскорбительным обвинение в донкихотстве и крикнул Майе:

— Эй, ты, придержи язык!

— А ты Санчо Панса!

— А ты… ты!.. — Залико задохнулся от возмущения.

— Успокойтесь! Перестаньте! — тщетно призывала к порядку Тина Геловани. — Тише!..

Платон Боцвадзе давно убрал свою газету в карман пиджака.

Елена Голиадзе стояла лицом к залу и растерянно озиралась.

Давид Гавашели, пряча улыбку, покачивал головой.

Зал гудел.

* * *

Восьмой «б» толпился перед стенгазетой и хохотал.

Кто-то читал вслух:

Четверостишие было написано под карикатурой. А рисунок изображал Тамаза и Залико, наряженных, как Рыцарь Печального Образа и его верный оруженосец. Тамаз восседал на тощей лошаденке, Залико — на лопоухом ишаке; оба держали в руках ручки, длинные, как копья, и отчаянно бились с ветряными мельницами, на крыльях которых были нарисованы учебники, тетради и прочее. Ни для кого не составляло труда узнать в карикатуре Тамаза и Залико, особенно после позавчерашнего собрания. Но для пущей ясности на месте голов художник наклеил маленькие фотокарточки Миндадзе и Менабде. В газете была еще одна карикатура: перед зданием школы стоит «Волга» и из нее вылезает огромный, пузатый Гамлет с огромным, пузатым портфелем.

…Гамлет сидит за партой и не знает, злиться ему или смеяться вместе со всеми.

Но вот открылась дверь, и в класс вошли Тамаз и Залико. Тамаз окинул взглядом карикатуру, потом поискал глазами Бадури Бакрадзе.

— Если не ошибаюсь, ты редактор этой газеты?

— Я, — ответил Бадури.

— А кто художник?

— Тебя это не касается!

— Сними сейчас же! — сказал Тамаз тихо.

— Не сниму!

— Я сказал — сними!

— Нет!

— Тогда я сам… — Тамаз направился к газете.

— Ты что, спятил?! — крикнул Гурам.

Перед стенгазетой встала Майя.

— Отойди! — предупредил ее Тамаз.

— Не тронь газету!

— А тебе что за дело?

— Я это нарисовала!

— Ты?!

— Да, я! — повторила Майя и с вызовом посмотрела на Тамаза, словно говорила: теперь ты все знаешь, посмотрим, что будет дальше.

— Твое счастье, что ты девчонка! — сразу сникнув, проговорил Тамаз.

Но Залико не согласился с ним:

— Ну и что, что девчонка? Надо разок ее проучить, а то много на себя берет.

— А ты попробуй!

— Полундра, учительница идет! — крикнул выставленный у дверей дежурный.

* * *

Разорванная пополам стенгазета лежала на учительском столе. Вокруг волновались ученики.

— Газету сорвали!

— Кто посмел?

— Совсем совесть потеряли!

Хоть Гамлет и вне подозрений, он волнуется, заглядывает каждому в лицо:

— Честное слово, это не я!

— Да уж конечно…

— Спокойно, Гамлет, следствие разберется!

— Оставь его…

— Вряд ли кто-нибудь из другого класса пришел срывать нашу газету, — говорит Гурам.

— Да и диверсанта на такое дело не пошлют — овчинка выделки не стоит! — шутит кто-то.

— Ночью гроза гремела, так, может, ее молнией прошило!

— Ладно, хватит шутить! — рассердился Датуна Ратиани, и его румяные щеки еще больше покраснели.

Из уважения к самому сильному человеку в классе все смолкли и выжидающе воззрились на него, но Датуна больше ничего не сказал, подошел к своей парте и с трудом втиснулся в нее.

— Это мог сделать только кто-то из наших…

— Верно!

— Но кто?

У каждого на языке вертелся один ответ, но все помалкивали.

Наконец Гурам не выдержал:

— Да хватит нам играть в прятки! Газету сорвали Тамаз и Залико.

— Верно! — согласились все.

— Конечно, они!

— Больше некому!

— По мне, пусть она хоть сто лет висит!

В дверях показались Тамаз и Залико.

Их удивила тишина, вдруг наступившая в классе с их появлением, и неприязненные взгляды товарищей.

— В чем дело? — спросил Залико.

— Как будто он не знает! — проговорил Бадури.

— Хватит ломаться! — крикнул Гурам.

Тамаз увидел на столе разорванную газету и все понял. Взглянул на Залико, но тот, казалось, был удивлен не меньше его.

— Почему ты сорвал газету? — Гурам встал у Тамаза на пути.

— Я не срывал газеты!

— Тогда Залико…

— Кто? Я?! — взорвался Залико. — Но, но, но! Болтун! Нужна мне ваша газета! Вы хоть книги про меня рисуйте — мне плевать.

— Мы с Залико всегда вместе приходим в школу и сегодня у вас на глазах вошли в класс.

— Странно! — проговорил Бадури.

Тамаз и Залико положили портфели в парты и вышли.

— Мне тоже кажется, что это не они, — проговорила молчавшая до тех пор Майя.

— Кто же тогда?

— Стоп! — вдруг вскинул руку Бадури. — Кончай шум! Я узнаю, кто это сделал, дайте только срок.

— Как ты узнаешь?

— Шерлок Холмс опять за свое! Лучше склей газету и повесь на место.

— А вот увидим! — убежденно повторил Бадури и перенес газету на свою парту.

Он никому не открыл своего секрета. Целый день исследовал стенгазету, в одном углу которой темнел отпечаток большого пальца. Редактор газеты мог поручиться всем на свете, что, когда газета висела на стене, этого отпечатка не было. Остальное было, так сказать, делом техники. Для опытного следователя найти виновного по отпечатку пальца — пара пустяков.