В 1592 г. рыночный городок под названием Бендшин, или Пентш, в герцогстве Егерндорф у моравской границы снискал известность ввиду череды случившихся в нем происшествий, рассказом о которых мы располагаем. Это самый настоящий репортаж о злодеяниях вампира[283], его автор — врач и философ из Бреслау Мартин Вейнрих (1548–1609). Оставленный им документ ценен для нас тем, что позволяет шаг за шагом проследить зарождение поверий, которые объясняли, как и почему умерший человек мог превратиться в вампира. Нам не составит труда выделить основные этапы становления этих поверий, да и сам процесс, каким у горожан формировались воззрения на это скандальное событие, просматривается особенно четко и ясно.
1. Человек внезапно умирает — затоптанный лошадью, — а значит, его смерть подозрительна и как таковая дает пищу для расспросов и измышлений. Об этом событии начинает судить и рядить весь городок.
2. Каждый припоминает все, что случалось прежде и чем можно было бы объяснить эту внезапную смерть, но теперь даже самые невинные происшествия видятся как намеки на иную, скрытую от живых реальность — темную, зловеще попахивающую серой. Тело умершего погребают в церкви: во время похорон разражается страшная буря, а когда гроб опускают в могилу, труп производит рукой жест. Эти странности наводят на мысль, что покойный мог заранее знать о своей скорой кончине. И тогда все с ним связанное переосмысляется уже с позиций архетипического мышления.
3. Горожане хватаются за самое простое объяснение: несомненно, что покойный в свое время заключил сделку с дьяволом. И значит, он был колдуном, а демон нарочно вселился в убившую его лошадь, дабы местная община сочла его смерть естественной и не чинила бы никаких препятствий его погребению с соблюдением всех положенных ритуалов.
4. Возвращение мертвеца с того света и его преступные деяния подтверждают правильность интерпретации, однако люди предлагают и другие объяснения происходящему: покойный тревожился о судьбе своего младшего сына, боялся, как бы его не разорили, и значит, перед смертью не привел свои дела в порядок. Покойный жаждет отмстить убившей его лошади.
5. Все теряются в догадках, какова же природа этого ревенанта — привидение он или дьявол? — который ведет себя как полтергейст, как ночной кошмар, как вампир, нападающий на людей и животных, он подстраивает живым жестокие каверзы, уподобляясь зловредным гоблинам и духам.
6. Могилу вскрывают, и увиденное подтверждает самые кошмарные подозрения.
7. Труп с ведома и одобрения властей предают казни.
Текст Мартина Вейнриха изобилует разоблачительными деталями, пусть он так и не пояснил значение некоторых, но удивляться этому не стоит, поскольку в его времена все и без объяснений понимали, что они значат, и потому Вейнрих счел, что они говорят сами за себя. Я позволил себе разбить текст на озаглавленные подразделы, что, на мой взгляд, делает его более удобным для восприятия, а самые многозначительные подробности выделил курсивом.
Первые слухи
Житель города Пентше Иоганн Кунце родом из деревни Лихтен многие годы отличался безупречным, заслуживающим всяческих похвал поведением, за что сограждане выдвинули его в ряды городских старейшин, а позже в мэры. В свои шестьдесят лет он снискал авторитет и репутацию человека, искушенного в разных делах, ввиду чего многие горожане искали его совета в делах как общественных, так и личных. И только после смерти его стали обвинять в грехах, которые при его жизни всячески утаивались и замалчивались. Первым камень в Кунце бросил приходский священник: оно конечно, рассуждал он, покойный прилежно посещал церковь и с благоговением принимал причастие, но вместе с тем он частенько спал, заседая в своем кресле старейшины. Этого Кунце неспроста назначили в судьи в числе других старейшин, а из-за известных раздоров между его возчиками и одним венгерским купцом. Кунце разобрал дело и представил суду свой отчет. Далее суд выслушал обе стороны, секретарь суда составил протокол, после чего супруга Кунце пригласила всех отужинать, однако сам он не пожелал рассиживаться за столом под предлогом неотложных домашних дел, сказавши напоследок: «Будем веселиться, покуда можем, ибо несчастья подстерегают нас всякий день»[284]. А надо сказать, что Кунце принадлежали пять отменных коней (меринов), и, придя на конюшню, он велел конюху вывести из стойла лучшего из своих меринов и привязать во дворе к столбу, чтобы перековать ему расшатавшуюся подкову. Пока они с конюхом хлопотали возле мерина и Кунце попытался поднять его заднюю ногу, чтобы осмотреть подкову, животное внезапно рассвирепело и принялось лягаться, повергнув ударами копыт хозяина и слугу наземь в полумертвом состоянии. Сосед, бывший очевидцем происшествия, поспешил к ним, помог Кунце и его слуге подняться на ноги, а потом повел их в дом. Едва придя в себя, Кунце громко запричитал, что его терзает страшная боль и грудь его горит огнем; он снова и снова выкрикивал свои жалобы, пока его не уложили в постель и не обнажили ему грудь, на адское жжение в которой он жаловался. Однако никто не увидел и следа каких бы то ни было ран, хотя Кунце по-прежнему стонал от боли. Тем временем к его постели приблизился младший из его сыновей, прижитый им в третьем браке. Кунце, с сожалением взглянув на него, молвил: «Увы, мой бедный сынок, хотел бы я протянуть ради тебя еще сколько-нибудь годков!» Кунце душевно отрекомендовал сына одному старейшине, с коим заседал в магистрате, к тому же бывшему крестным отцом младшего сына, и тот пообещался приглядеть за юношей. Сын же пытался утешить болящего отца, приговаривая, что во власти Господа поднять его с одра страданий. На что Кунце-старший воскликнул: «Ах, если бы только Господь из любви к моему сыну смилостивился простить мне мои прегрешения!» Присутствовавшие при том изо всех сил старались успокоить Кунце и советовали призвать священника, но тот категорически отказывался и только повторял: «Ах! Если бы только Господь даровал мне свою благодать!» Кунце беспрестанно жаловался, что весь горит огнем, но дотрагиваясь до него, присутствовавшие могли поклясться, что тело и руки Кунце холодны как лед. Лошадь затоптала его 4 февраля, и сказывали, что за четыре дня до несчастья как раз на день Очищения Пресвятой Девы Марии, Кунце был приглашен восприемником на крестины, а по возвращении домой, снимая парадные одежды, обмолвился домашним: «Видать, это последний младенец, кого я воспринял от купели». Из-за этих слов супруга и дети Кунце заподозрили, что он знал, когда придет его смертный час, и значит, хороводился с дьяволом. Дело в том, что Кунце скопил немалое богатство[285], хотя никакого наследства не получил, и в поте лица зарабатывал на хлеб сначала рубкой леса[286], а затем изготовлением шинделя (кровельной дранки). После смерти Кунце пошли разговоры, что он при жизни снюхался с сатаной и что этот последний как раз и убил его посредством конских копыт, дабы его смерть не вызвала в народе подозрений. О несчастье с Кунце сейчас же сообщили его старшему сыну, жившему в деревне по соседству. Тот сразу поспешил в отчий дом и всю ночь провел в бдении у одра умирающего.
Как только часы пробили три пополуночи, Кунце скончался. Но еще раньше в его опочивальню запрыгнула огромная черная кошка, умудрившись когтями раскрыть створку окна. Она скакнула на изголовье постели и принялась драть подушку и лицо умирающего так остервенело и яростно, словно вознамерилась силой стащить его с места. Потом животное вдруг исчезло, и тут-то Кунце испустил свой последний вздох.
Следующим утром старший сын покойного с целой свитой родственников явились к пастору объявить ему о смерти Кунце и с просьбой устроить умершему достойное его положения погребение — все-таки Кунце был одним из городских старейшин. Покойного со всеми почестями похоронили в церкви с правой стороны от алтаря, хотя его родным пришлось хорошенько раскошелиться за эту привилегию.
Едва только Кунце скончался, на город налетела страшная буря, и когда его тело несли к месту последнего упокоения, вдруг повалил снег и с неба грянули такие оглушительные раскаты грома, что несшие гроб едва удержали его, однако стоило предать покойного земле, как буря немедленно улеглась. Небо прояснилось, штормовой ветер утих. Тут нам бы не забыть упомянуть одно мелкое происшествие: когда две женщины из городской бедноты взялись обмывать в лоханке тело покойного и попытались завести руки покойника за спину, кадавр, выказав недюжинную силу, выдернул руку и снова положил на грудь, куда его ударили копыта. Одна из обмывальщиц было распереживалась, но другая одернула ее: «Держи язык за зубами, не то наши пересуды больших бед наделают»[287].
Спустя несколько дней после погребения по городу поползли слухи, что на улицах появлялся ночной кошмар, а может, дьявольский дух, принявший образ покойного Кунце, и что он напал на одну женщину по соседству, бросил ее на землю и домогался ее с непристойностями, и что случилось это в самый канун его похорон. После похорон этот же самый дух проник в спальню одного спящего, растолкал и прокричал ему в лицо: «Сдерживаюсь я из последних сил, чтобы не забить тебя до смерти!» Об этом не преминули донести вдове Кунце. Тут и городские стражники признали, что из дома покойного Кунце каждую ночь доносился превеликий шум[288], грохот падающих и переворачиваемых вещей, а ворота поутру стояли настежь распахнутые, хотя накануне вечером хозяева накрепко запирали их. Кони покойника что ни ночь бесились в конюшне, словно кто-то изводил их или они сами передрались и перекусались. Служанка рассказала одному достойному доверия человеку, что под утро проснулась в страхе от шума и топота копыт, как будто кто-то верхом объезжал вокруг дома и бился головой об стены с такой силой, что все балки сотрясались, а в окна лились потоки яркого света. От страха она забилась под кровать. Когда она утром поднялась с постели, тот человек уже исчез, а она вышла на двор осмотреть снаружи стены дома и заметила на свежевыпавшем снегу странные следы, каких не могли оставить ни человек, ни животное[289].
На 24-й день февраля деревенский священник, закончив поучение катехизму, отправился навестить на одре болезни одного местного судейского. И тот с порога огорошил священника заявлением: «Ах, святой отец, да будет вам известно, что прошлой ночью я видел Кунце в своем собственном доме и говорил с ним». А когда священник удивился неправдоподобию его речей, больной надменно заявил: «Прошлой ночью я своими собственными глазами видел его за час до полуночи и собственными ушами слышал, как он сказал мне: “Не бойся, дорогой мой товарищ, я не причиню тебе вреда; я заглянул всего лишь обсудить с тобой одно дельце. Остался у меня сынок младшенький, Якобом кличут, он твой крестник; а у старшего моего сына Стефана, чтоб ты знал, припрятан ларец, и в нем 450 флоринов, и говорю я тебе все это затем, чтобы крестника твоего Якоба не обошли при дележке тех флоринов. Поручаю тебе честно блюсти его интересы. И только попробуй не сделать этого, увидишь, что тогда с тобой будет!”» Тот судейский состоял при канцелярии городского суда и обещался призраку исполнить все, как тот просит. Призрак тут же испарился, но учинил в комнатах верхнего этажа такой тарарам, что задрожал весь дом, а после отправился в стойло и самым зверским образом изводил несчастную скотину — шум и топот стояли такие, словно все коровы со страху посрывались со своих привязей, — однако на следующий день в стойле обнаружился полный порядок.
Жилище того судейского соседствовало с хоромами Кунце, и всякую ночь призрак учинял в доме адский переполох, сопровождая его душераздирающими воплями, так что родные его укрывались в общей комнате и даже наняли стражников, чтобы те по очереди стерегли их от нападок призрака. Среди них подобралась ватага бравых молодцев, предложивших себя в защитники исключительно от лихачества на почве беспробудного пьянства. И когда призрак принялся по своему обычаю хлопать дверьми, шарить по кухне и по чердаку, а потом явился на пороге общей комнаты, где те стражники прятались вместе с его родными, и все они увидели, что этот призрак как две капли похож на Кунце. Тогда молодцы, куражась, закричали ему: «Заходи, ловкач, присядь с нами! Больно боязлив ты в ночи, а еще хозяином зовешься! Посередь бела дня не смог ты добром своим по-хорошему распорядиться, все скаредничал! Отчего ж за гробом барахло твое тебе так приспичило, старый ты негодяй? Лучше иди сюда да выпей с нами!» В верхнем этаже, прямо над общей комнатой, во множестве хранились всякая железная утварь и цепи, новые и совсем рухлядь, так призрак в бесчинстве своем давай хватать железки без всякого разбора и швыряться ими куда ни попадя[290]. Он жестоко измывался над своими лошадьми, и увидевший это сказал бы, что он вздумал удавить их[291], в особенности же доставалось залягавшему его мерину, того призрак мучил днем и ночью, и если другие лошади вскоре валились с ног от изнеможения, этот конь оставался на ногах, хотя его била дрожь и по бокам градом катился пот, а сам он еле дышал; и до того проклятый призрак доводил его, что, казалось, пора этому бедняге на скотобойню. Оттого горожане уверовали, что сам дьявол сидел в животном, убившем Кунце своими копытами. К тому же выступавший на его боках пот был хладен, точно лед, как пот самого Кунце на смертном одре. И если это животное убило своего хозяина, многие в городе призадумались, не следует ли его как орудие дьявола вслед за трупом Кунце тоже спалить на погребальном костре?
Между тем родные Кунце в свете чадящих свечек и даже фонарей коротали время за горькими размышлениями о незримом присутствии в доме дьявольского призрака, не забывая толкнуть промеж себя того, кто случайно задремывал. Ибо стоило кому-то из них забыться сном, как на него наваливалось что-то тяжелое, не дававшее вздохнуть, и чтобы потом привести спящего в чувство, приходилось брызгать на него водой, как возвращают к жизни впавших в обморочное бесчувствие. Множество раз претерпевали спящие эти жуткие мучения, даже когда рядом их сторожил кто-нибудь бодрствующий[292], и такое страшное удушье нападало на них, что они в конвульсиях молотили ногами, а после их лишь с большим трудом приводили в себя, даже если в ход шли самые дорогостоящие лекарства. Из страха перед призраком вдова на ночь клала служанку рядом с собой в постель, но призрак вынуждал ту уступить ему место угрозами, что свернет ей шею. Вдова искала спасения от него в общей комнате с прислугой, сносившей тысячи притеснений от призрака, который частенько наведывался к слугам в своем саване и усаживался за печкой. Бедной вдове выпала наигоршая доля, ибо ни в одну комнату в доме она не могла зайти без риска: повсюду ощущались знаки присутствия призрака, обнаглевшего настолько, что он даже пытался склонять ее к супружескому долгу. Он выпивал молоко из кувшинов и подстраивал тысячи пакостей. Он орал младшему сыну: «Пойдем со мной в могилу, и я отсыплю тебе много-много грошей!»[293] Старший сын Кунце на время переселился в родительский дом, но призрак устраивал в его покоях такой шум-гам, что тот, несмотря на свои молитвы и обеты, еще долго не находил покоя. Один домочадец, не в силах совладать с любопытством, решил подглядеть за ночными буйствами призрака. Он прокрался в коридор, столкнулся с Кунце и, в один огромный прыжок отскочив назад в общую комнату, без чувств рухнул на пол. В другой раз призрак подмял его под себя и пытался задушить с такой лютой яростью, что тот совершенно обессилел, а на следующий день на его горле и теле явственно проступали оставленные призраком синяки, что отбило у этого малого всякую охоту праздно любопытничать. По утрам призрак являлся на глаза многим людям, а по ночам распоясывался и буянил в жилищах горожан, словно вознамерился развалить их дома. Он выдернул из земли и отбросил в сторону огромную сваю, унести которую могли лишь двое дюжих носчиков, и то пыхтя от натуги[294]. Многие горожане замечали его и за городом, причем верхом на коне о трех ногах и той же масти, что его любимый конь… он очертя голову мчался во весь опор по городу и окрестностям, а из-под копыт его скакуна во все стороны рассыпались огненные искры[295].
Одна ленивая служанка отправилась спать, не дождавшись возвращения домой своей хозяйки, к приходу которой ей надлежало приготовить еду и перемыть посуду, и призрак счел своим долгом явиться к ней. Он распахнул двери дома, потом двери общей комнаты и спален и, приблизившись к ее постели, разбудил, тронув холодной как лед рукой, и выбранил за то, что оставила посуду немытой в ночь на четверг[296]. А надо сказать, у простолюдинов Егернсдорфа издавна бытовало поверье, что никакую работу по дому, и в частности мытье посуды, нельзя делать в течение 12 ночей, отделяющих Рождество от Нового года, а также по понедельникам, четвергам и воскресеньям…
Ниже вкратце приводятся другие прискорбно знаменитые деяния Кунце: он раздавил ноги ребенку, затоптал до смерти двоих стариков; сдавливал грудь роженице, похищал из колыбелей младенцев; едва не до смерти придушил старушку; пытался снасильничать женщин; требовал уплаты долга; дразнил и морочил пьяницу.
Среди простого народа водился предрассудок, что если где похоронили колдуна (или Bilweise[297]), то там в каменной кладке гробницы непременно увидишь крохотные дырочки, как будто мыши прорыли ход из-под земли наружу. Такого же рода отверстие обнаружилось в надгробии Кунце, причем довольно большое и настолько глубокое, что просунутая в него жердь доставала до гроба. Могильную плиту сняли, дыру и саму могилу забросали землей и плотно утрамбовали. На следующий день дыра зияла на прежнем месте и даже стала еще больше, словно под плитой порылись куры. На алтарном покрове появились крупные пятна крови, и многие знатные особы города своими глазами видели те пятна…
Кунце избил и искусал одного горожанина, бросался комьями грязи в женщин, лежавших с мужьями на супружеском ложе, являлся людям с пылающими огнем глазами, обращался в длинный посох, отплясывал на возделанных полях, швырял собак об стены, высасывал у коров молоко и связывал их хвостами, пожирал цыплят, связывал козам ноги и бросал в кормушки, высасывал и убивал телят, донимал лошадей, отвесил звонкую пощечину маловеру, изо всей силы сдавливал священника и его близких; чавкал точно свинья[298].
Вечером 8-го дня июля священник сидел со своей женой в гостиной, а рядом его дети упражнялись в игре на органе, и внезапно по комнате распространилось невыносимое зловоние, заставив священника и его домочадцев выбежать вон. Священник со всем пылом вознес Господу вечернюю молитву и ввиду позднего времени поднялся в свои покои, но не прошло и четверти часа, как тот же ужасающей силы смрад заполонил и его покои тоже, и посреди тишины ему послышались шаги восставшего мертвеца. Приблизившись к постели, ревенант дохнул в лицо священнику парами столь леденящими и тлетворными, что беднягу сразил недуг, лицо у него распухло, и особенно жестокие страдания ему причиняла резь в глазах.
Все эти несчастья погубили репутацию Бендшина: знатные господа клялись, что больше ноги их не будет в городе, проезжие не желали останавливаться там на ночлег, и бедные горожане уже не знали, каких святых молить об избавлении.
Тогда горожане надумали раскопать могилы нескольких умерших и хорошенько осмотреть их трупы, ибо за многие годы эта мера уже не раз при подобных происшествиях доказывала свою благотворность. Его преподобие священник отговаривал их, приводя аргументы и богословского, и физиологического свойства, однако исстрадавшиеся горожане не вняли ему и единодушно порешили не пощадить ни одной могилы ни одного семейства, пока не обнаружат источник своих бедствий, не замуруют могилу, а ее обитателя не выбросят вон. Они потребовали у священника ключи [от церкви], и ризничий выдал их, но лишь после долгих споров и препирательств. Повинуясь распоряжению горожан, могильщик раскопал несколько могил умерших как до, так и после кончины Кунце, чтобы присутствовавшие при том деле могли осмотреть трупы и составить о них мнение. Горожане заявляли, что на конечностях покойников есть конкретного рода отметины, по коим легко распознать, были ли те добрыми христианами или при жизни заключили договор с дьяволом и умерли в смертном грехе.
По вскрытии гробницы и гроба Кунце, а также могил других покойников изыскатели обнаружили скандальное различие между телом Кунце и другими трупами: тела всех умерших раньше или позже Кунце успели совсем сгнить или пребывали на той или иной стадии разложения, тогда как его тело было свежим, целым и невредимым, лишь кожа на голове и груди почернела оттого, что при погребении в гроб насыпали негашеной извести, чтобы ускорить разложение трупа. Под поверхностным слоем кожи, которая легко сползала и сильно шелушилась, проглядывала новая кожа, молодая, крепкая, здорового розового цвета; все суставы сохранили живую гибкость, а конечности — подвижность. Тут же на месте произвели опыт: в правую руку покойнику вложили палку, и он тут же крепко сжал ее в пальцах. Глаза его сами собой то открывались, то закрывались, а когда труп подняли на ноги, он поворачивал голову — первый раз ближе к полуночи, второй раз — следующим полднем. Горожанин посмелее рискнул стащить с трупа носок, и кожа под ним выглядела вполне неповрежденной: розового, как у живых, цвета, и сквозь нее четко просматривались кровеносные сосуды. На другой его икре для опыта ножиком разрезали вену, и из нее тотчас полилась густо-красная кровь, точно он был живым человеком. Нос, который у покойников обычно начинает гнить первым, у трупа Кунце сохранял прижизненную форму и не имел повреждений. При жизни Кунце был малоросл и тщедушен, зато его труп приобрел изрядную дородность, лицо и особенно щеки раздулись, все части тела раздались и налились как у свиней, когда их откармливают на убой, и уже с трудом помещались в гробу, в котором Кунце пролежал со дня похорон 8 февраля и до 20 июля.
Во избежание поспешных действий в городе созвали на совет людей из ближайшей округи, которые слыли сведущими в подобных делах, и среди них не нашлось ни одного, кто бы не винил Кунце во всех безобразиях последнего времени. Зловредного покойника приговорили к сожжению, однако сама казнь свершилась не раньше, чем все дело в подробностях было изложено в донесении придворной канцелярии принца-регента и от канцелярии поступили инструкции, как действовать дальше. Первое указание гласило: события не торопить, дело еще раз обсудить, предварительно собрав побольше сведений, однако ввиду того, что жители города уже достаточно натерпелись от денных и нощных безобразий покойника, войти немедленно в соглашение с палачом из соседнего города (в самом Бендшине такого в то время не имелось), и пусть тот явится с двумя подручными для совершения кремации.
Горожане пообещали палачу коня Кунце, немного денег, а также кров и стол на все то время, пока он пробудет по этому делу у них в городе. Тем временем производились нужные приготовления; каменщикам велели прорубить дыру в церковной стене возле алтаря, чтобы через нее вытащить наружу тушу этого Кунце. Все горожане, и стар, и мал, отправились на принадлежавшую покойному Кунце лесосеку и нарубили дров, а после отнесли к назначенному для казни месту, где при совете и участии подручных палача сложили огромный погребальный костер.
Тело выволокли из гроба на веревках[299], потом протащили сквозь дыру в церковной стене[300]. Труп оказался неимоверно тяжел, и веревки рвались, что напугало горожан, решивших было, что труп так и не удастся сдвинуть с места. Снаружи «груз» поджидала мусорная повозка с впряженным в нее конем Кунце. Однако конь, славившийся в городе силой и выносливостью, с трудом тащил повозку, то и дело останавливался, запыхавшись, и соглашался продолжить путь только под крепкими ударами кнута, хотя накануне без всякого усилия вез ее, когда на ней восседали двое дюжих молодцев, ходивших у палача в подручных. Достигнув назначенного для казни пустыря, куда из города свозили отходы[301], они поместили тело вместе с саваном на сложенные для костра поленья, забили ему в горло ком земли и лишь тогда подожгли.
Хотя труп уже некоторое время лежал в костре, а вокруг жарко полыхали языки пламени, всего-то и обгорело, что голова трупа, кисти рук да ноги ниже колен, а туловище почти не пострадало. Видя, что покойник не желает гореть, палач крючьями выволок труп из костра и принялся резать его на куски, чтобы вернее сжечь. И пока резал, свежая кровь, переполнявшая плоть покойника, фонтанами окатывала его с головы до ног. Куски плоти, посмертно весьма разжиревшей, один за другим снова побросали в костер, но, поскольку из них вышла не вся кровь, огонь слишком медленно и лениво поглощал их, и потому кремация затянулась до позднего вечера[302]. На месте, где палач разрубал труп, тоже запалили костер, ибо земля там была сильно замарана кровью. На ночь к месту казни приставили стражников, а на следующее утро остатки пепла бросили в реку вместе с землей из могилы, которую после набили камнями, дабы никого и никогда больше нельзя было бы захоронить в этом месте.
В городе шептались, что вскорости эксгумируют и сожгут трупы родителей и братьев второй жены Кунце ввиду являвшихся после их кончины призраков — перенявших их прижизненный облик — и что на этот счет имеется распоряжение властей их края, рассудивших, что эти родичи Кунце тоже могли принудить его заключить договор с дьяволом.
Едва состоялась казнь, как истерия горожан по поводу происков сатаны сошла на нет. На вопрос, были ли ночные происшествия, городские стражники заверяли, что таковых не происходило. Встречаясь на улице, горожане поздравляли друг друга с восстановлением мира и спокойствия — точно после грозового ненастья с проливными дождями тучи вдруг рассеялись и с ясного неба выглянуло солнышко. Благостной обстановке в городе пришел конец, когда скончалась и была похоронена служанка из дома Кунце.
Ввиду подозрений, что она могла кое-чему выучиться у покойного Кунце и была заражена колдовской отравой, городской совет постановил принять все меры предосторожности, дабы воспрепятствовать ее пагубному возвращению из могилы: ей в гроб положили шпильку от колеса, серебряный грош, соломенную метлу, которой она обычно подметала на кухне[303], а под горло между подбородком и грудью засунули ком свежего дерна. Эти ухищрения, как надеялись горожане, рассеют любые злые чары, но на деле толка от них не проистекло никакого.
По прошествии восьми дней после смерти служанки в городе объявился стучащийся дух, и с такой силой он сдавливал слуг, что у тех глаза вылезали из орбит. Он стащил из колыбельки младенца и задушил бы его, не вбеги в тот миг кормилица — она отбила младенца и при этом без остановки поминала Иисуса Христа. Следующей ночью мятежный дух заявился в стойло, приняв облик курицы, и другая служанка, решив, что птица сбежала из курятника, пробовала поймать ее, но курица на ее глазах мгновенно увеличилась до огромных размеров, схватила ее за горло и так сдавила, что у бедной служанки страшно раздулось лицо. Переживши такой ужас, несчастная несколько дней не могла ни есть, ни пить и даже приняла причастие ввиду неминуемой, как она подозревала, смерти. Еще третьей служанке дух велел переодеться в чистую сорочку, ибо та, что на ней, сильно замусолилась и требует стирки[304]. Целый месяц ревенантка досаждала горожанам проделками самого разнообразного свойства. Она неистово колотила в двери, стискивала и сдавливала встречных-поперечных, сбрасывала спящих с их постелей, являлась то в женском обличье, то собакой, то козлом. В доме у бургомистра она опустошала бутыль розового винного уксуса, однако на следующий день бутыль снова бывала полна драгоценным содержимым[305]. И еще несколько козней числились за ней[306].
Все в городе понимали, что надежнее всего избавят себя от зловредной покойницы, если сожгут ее труп. Гроб выкопали из могилы и нашли тело в том же нетронутом тленом состоянии, в каком прежде нашли труп Кунце. Разве что покойница до основания объела траву с дерна. Ее труп с положенными для такого случая церемониями[307] поместили в погребальный костер и сожгли, затем оставшуюся землю собрали и осторожно рассеяли в близлежащем водном потоке. На том явления призраков в городе Бендшине совершенно прекратились, а горожане, кого мял и сдавливал дух покойницы, вскоре совсем выздоровели.