И Гёте, и Шеридан Ле Фаню почерпнули вдохновение в старинной легенде, которую в 1833 г. пересказал Франц Зельт, начав так[278]: после многих лет беспутной жизни одна женщина вернулась в город Вроцлав. Эта мелкая новость прямо-таки напрашивается на сравнение с процитированной во введении балладой Гёте «Коринфская невеста».
Все, что о ней судачили и в чем подозревали при жизни, оказалось правдой: эта распутница и в могиле не знала покоя. Ночной сторож башни Святой Эльжбеты к своему ужасу заметил, что каждую ночь, как только пробьет час духов, эта особа выбиралась из своей могилы, сбрасывала саван на могильный холм и поспешала в дом, где жила при жизни, а там битый час без передышки снимала мерки с оставшихся после нее одежд, измеряла их без конца и перемеряла, пока на лбу ее не выступал пот, а в глазах кровавые слезы[279].
Однажды ночью сторож, убедившись, что ожившая покойница покинула свой гроб, бросила саван на могиле и убралась по своим делам, спустился с башни, пошел на могилу, схватил брошенный саван и побежал назад. Он уже было собрался запереть дверку в башню и подняться к себе на верхотуру, куда вела винтовая лестница, как его осенила благоразумная мысль нарисовать на дверке три креста (трижды осенить дверку крестным знамением?). Затем он торопливо поднялся по ступенькам, перебросив через руку старый истрепанный саван, а когда достиг верха, бросил тот саван на маленький деревянный алтарь. А сам встал у окна, из которого открывался вид на кладбище со всеми его могилами.
Когда пробило три четверти часа пополуночи, ожившая покойница вернулась к своему пристанищу. Не найдя у могилы савана, она сейчас же уставила пронзительный взгляд прямо в оконце наверху башни, откуда сторож так опрометчиво наблюдал за ней. Поняв, что замечен, сторож отшатнулся, напуганный ее яростными жестами. Но еще сильней напугался, увидев, что покойница резво направляется к башне. По мере ее приближения все больший ужас охватывал сторожа. Он молитвенно сложил руки, и его губы сами собой сбивчиво забормотали молитву. Между тем покойница уже приблизилась к дверце. Но при виде намалеванных сторожем крестов она, вздрогнув, отпрянула назад. Трясущийся сторож еще сильней высунулся в оконце и, заметив, какое впечатление кресты произвели на покойницу, собрался было возблагодарить Господа, но бросив последний взгляд в оконце, снова похолодел от страха: теперь покойница проворно карабкалась по наружной стене башни[280]. Сторож так и застыл на месте. Скованный смертельным страхом, не в силах пошевелить ни ногой, ни рукой, он зачарованно смотрел, как это потустороннее существо взбирается все выше, все ближе к оконцу. Он уже мог разглядеть в бледном лунном свете ее перекошенные злобой черты. От ужаса на голове у него волосы встали дыбом. Покойница уже подтягивалась к окну, уцепившись за край подоконника, когда у сторожа подкосились ноги, и, издав вопль ужаса, он мешком осел на пол. Но тут куранты на башне пробили час пополуночи. В тот же миг костлявые пальцы покойницы разжались, утратив хватку, иссохшие ноги, обвивавшие каменную подпорку подоконника, ослабли, и покойница со страшным грохотом низринулась на твердую как камень кладбищенскую землю.
На следующее утро нашли чудовищно поврежденное, но все же узнаваемое тело той скверной женщины. Между тем многие люди, до кого дошли слухи об этом кошмарном происшествии — а после него бедняга сторож слег от пережитого ужаса, — не желали мириться с тем, чтобы труп снова погребли в освященной земле. Призвали палача: он отрубил трупу голову и, обернув воловьей шкурой, закопал под виселицей. Сторож недолго протянул после потрясений той жуткой ночи[281], однако ожившую покойницу больше никто не видел. Само событие художник запечатлел на металле, и его произведение еще в начале XX в. можно было увидеть в одном из порталов храма Святой Эльжбеты на боковой стороне стены[282].