В право ухо шептали – прекрасна! –В левое лесть лилась.Юная дева была же несчастна –Не её мечта сбылась.Снилось ей синее небо, просторы,Горных вершин синева.А каждый день вокруг грязный городИ льстивые слова.Кто-то растил в душе восхищенье,Кто-то взращивал злость.Юная дева прокляла мгновенье,Когда это всё началось.Пусть в ночи плетутся интриги,Пусть пишут законы –Ей всё равно милее книгиИ мечты о крыльях дракона.

Наргиду казалось, что он стоял на самой вершине мира. Вряд ли эта гора чем-то отличалась от тех, которые его окружали и на которые ему довелось взобраться прежде, чем Дантор Берийский устал след в след шагать за беспокойным гостем. Но почему-то именно здесь, среди первозданного величия природы, юный жрец вдруг почувствовал себя всемогущим. Будь рядом патриарх Тсинар, он непременно ввернул бы что-нибудь о Нерождённом и его благословении. Однако Наргид знал – дело вовсе не в этом, а в том, что за месяц, проведённый вдали от дома, всё влияние личности патриарха сошло на нет, и принц почувствовал вкус к жизни.

Княжича Берийского в родные края сопровождала немногочисленная охрана. Поначалу Наргид даже посмеивался, что с отцом в мыльню отправлялось больше лакеев, чем у княжича воинов в дальнем пути. Дантор молчал, но потом всё же ответил:

- Лучше пятёрка верных и преданных бойцов, чем сотня таких, кто сбежит от тебя при свисте первой стрелы.

Наргид вынужден был согласиться с этим высказыванием. Впрочем, и свою шутку он особо смешной не посчитал, потом извинился и признался, что просто хотел выяснить, что княжич за человек.

В долгом пути люди всегда узнают друг друга лучше. Некоторые потом становятся товарищами, другие всю жизнь ненавидят своих давних попутчиков. Жрец не мог бы сказать, что они с Дантором подружились, но некоего взаимопонимания всё же достигли. Наргид с искренним интересом расспрашивал о жизни в Берийском княжестве, о законах и соседях. Не удержался однажды – задал вопрос и о драконах, которыми якобы являлись все берийцы. Дантор, честно отвечавший на все вопросы, в ответ только рассмеялся и сказал, что и Нерождённого все почитают, а кто он на деле – не известно.

По территории Манзокеи отряд следовал за Наргидом – тому лучше было известно, где можно удобнее расположиться на ночлег, а где патриарх Тсинар пожелал бы устроить неприятности неугодному ему жениху. Однако, стоило достичь предгорий, как Дантор потребовал привала. Разместившись на просторном постоялом дворе, охрана отдыхала, а княжич отправился к жрецу.

Комнатки всем выделили одинаковые, рассчитанные на двух постояльцев, а Дантору и Наргиду даже достались индивидуальные закутки. И пусть в них располагались лишь кровать, табурет с водой и три деревянных костыля, вбитых в стены вместо шкафа, они уже считались роскошными. Сейчас умывальный таз стоял на полу, а Наргид пытался поудобнее устроиться на занозистом сиденье.

- Дантор! – показалось даже, что Наргид ему обрадовался. – Смотрю, впереди горы. Вы почти дома, ваша светлость.

- Мой дом да будет вашим, если вы не несёте за плечами беды, - ответил традиционной фразой Дантор. – Но вы верно заметили, ваша святость, что впереди горы, значит, коней придётся оставить.

- Теперь понял, отчего у вас такая малая свита и небогатая поклажа! – жрец торопливо схватился за перо и что-то записал. – За плечами должно быть как можно меньше скарба от того, что по горам приходится тащить всё на себе. Но «ваша святость» в вашем исполнении, друг мой, кажется насмешкой, наподобие «ваша дурость».

- Не принимайте близко к сердцу, вам ведь должно быть известно, что Берий не признаёт вашей веры в Нерождённого, так что отнеситесь снисходительно к тому сарказму, которым могут встретить ваши проповеди. Однако я пришёл не на богословские темы с вами рассуждать. И очень хорошо, что в ваших руках сейчас перо.

- Вы меня заинтриговали, я весь внимание.

Наргид торопливо задвинул таз под кровать, освободив для гостя стул, а сам встал у окна.

- Вы задавали много вопросов про драконов, ваша святость, однако я не имею права раскрывать эту тайну тому, кто не является членом моей семьи. А брат жены, уж извините, таковым у нас не считается. Но дальше двигаться нам предстоит именно с драконами. Поэтому, если вы желаете исполнить задуманное, я попрошу от вас письменной клятвы о том, что не станете никому и никогда рассказывать о любых тайнах драконов, а на ночь будете принимать особое зелье. И, конечно, пугаться от того, что проснулись в другом месте, не стоит – на своих территориях я в состоянии о вас позаботиться.

В руках княжича появились лист пергамента и небольшой пузырёк.

- Вы же понимаете, ваша светлость, что этой клятвой просто убиваете всю мою миссию? – Наргид сложил руки на груди и опёрся спиной о стену. – Патриарх не простит мне такого фортеля.

- Патриарх вас уже не простит за проведённый обряд, - Дантор выразительно помахал рукой, на которой была заметна вязь брачных уз.

- Да нет, за обряд наставник пожурил и простил, а вот интерес к берийцам у него весьма сильный.

- Вы сможете рассказать о нашей жизни – что выращиваем, чем торгуем, какие дома строим и прочее, но любая информация о драконах как… драконах, - княжич виновато развёл руками за неудачно подобранное слово, - будет под запретом.

- Это звучало бы разумно, не дай патриарх мне чёткого задания, - Наргид нахмурился, просчитывая варианты своего дальнейшего путешествия.

- Скажу честно, ваша святость, дальше границы вас всё равно не пустят – в Берие не любят жрецов. А моё сопровождение – ваш пропуск в наши земли.

- Значит, драконами вы будете становиться только по ночам? И я не должен буду этого видеть?

Дантор изумлённо вскинул брови, но промолчал и просто кивнул, пряча смешинки в глазах.

- Что ж, я согласен! Надеюсь, об этой клятве никому не станет известно, а то не получится нажаловаться на злобных берийцев, которые умудрялись опаивать меня каждую ночь, - Наргид усмехнулся, повернулся к широкому подоконнику, который до этого использовал вместо письменно стола, и взял перо.

- Рад, что мы пришли к взаимопониманию, - улыбнулся Дантор, принимая клятву. Лист в его руках пеплом осыпался на пол – теперь точно никому не удастся вызнать, о чём договорились молодые люди. – После ужина пейте зелье, а утром мы уже будем на территории Берия.

Зелье оказался обычным снотворным, но с того разговора путешествие пошло иначе. Наргид засыпал, а утром оказывался то у подножия горы, то в долине, сверкающей и звенящей от наполнявших её ручьёв, то на берегу грозной бурной реки. Он подозревал, что Дантор просто показывает незваному гостю красоты своей родины, но был не против. В душе всё замирало от восторга, а в мысли всё чаще прокрадывалось крамольное: если это неугодно Нерождённому, то не еретик ли сам бог имперцев?

Когда Наргид, наконец, очнулся от зелья под крышей и осознал, что он в столице княжества Берий, в глубине души даже вспыхнуло сожаление, что всё быстро закончилось. Однако город оказался удивительным. Выстроенный в небольшой долине между высокими горами, он частично скрывался в толще земли. Центр – плодородные земли – были отданы крестьянам, а вот ремесленникам, купцам и аристократии приходилось жить в наполовину вырезанных в толще горы домах. Самыми дорогими считались покои естественного происхождения – природные пещеры, наполненные удивительной смесью деяний природы и человека, который стремится к комфорту. Наргида поразили залы, в которых известковые наросты на стенах и полу искусно сочетались, например, с картинами или узорчатыми коврами. И, конечно, здесь жрец мог едва ли не каждый день выбираться в горы, чтобы проникнуться х величием, «пропитаться» мощью и величием природы.

Княжеская семья лишь единожды высказала намерение увидеть гостя, но, услышав, что тот дал клятву молчать обо всём, что касается драконов, просто пожелали приято провести время и понадеялись, что гость не обидится, если его не будут приглашать на скучные обеды и заседания гильдий. Наргид намёк понял и заверил, что скучать и хулиганить не будет. На этом его знакомство с князем и княгиней и закончилось.

Жители столицы с любопытством рассматривали гостя, но не навязывались со своим вниманием. Только мальчишки по улицам не стеснялись ходить за «дяденькой в женском платье» и слушать сказки о «несуществующем боге» и жизни без гор. Лишь по беспокойству Дантора Наргид осознал, что прошло уже достаточно много времени, а ни один из них так и не получил весточки от Теверы.

- Мне казалось, она должна была бы написать уже давно, - в одной из бесед наедине высказал то, что его тревожило, княжич.

- Вы, ваша светлость, не очень хорошо понимаете традиции Манзокеи, - попытался успокоить его Наргид. – У нас не принято, чтобы девушка сама, да ещё и первой писала мужчине, даже если это её супруг. Обычно это делает подруга или фрейлина, например, «моя дорогая подруга шлёт вам приветы и интересуется тем-то и тем-то». На деле это письмо от самой девушки, но, чтобы не нарушать приличий, она словно интересуется вашими делами вскользь.

- Как всё сложно! Хорошо, что у нас нет такого странного правила, - Дантор недоумённо покрутил головой. – Что ж, тогда сейчас напишу сам и отправлю голубя. По моему кольцу он отыщет Теверу.

Ответа пришлось ждать больше недели – всё-таки даже для голубя расстояние между двумя столицами было немалым. Наргид даже удивился, увидев бледного Дантора, торопящегося к нему с зажатым в руках почти прозрачным листом специального материала, который использовали в голубиной почте. Но стоило прочитать письмо, как и у него самого потемнело перед глазами.

Послание начиналось так:

«Её императорское величество, Тевера Манская, выражает вам свою благосклонность и приветствует от лица всей империи».

* * *

Тевера стояла на коленях перед алтарём Нерождённому и с трудом удерживала сознание. Душный чад свечей, казалось ей, не поднимался вверх, а коварными змеями стекал вниз, окутывая её, беззащитную перед гневом бога. Голоса доносились словно сквозь толстую стену, и только заранее выученная наизусть последовательность действий подсказывала девушке, когда она должна преклонить колени, когда встать, а когда – давать клятвы чужим, ненастоящим голосом.

Прошёл ровно месяц с того дня, когда к ней впервые обратились по-новому – «ваше величество». Эти дни прошли как в тумане. Она куда-то шла, что-то говорила и делала, читала какие-то бумаги и даже как будто осознанно писала «утвердить» или «отклонить» прошение. Но всё это время Тевера точно наблюдала за чьей-то чужой жизнью.

Это не она, восемнадцатилетняя принцесса, тайно ставшая женой княжича Берийского, без слёз рыдала над безжизненным телом брата. Это не она, обряженная в чёрное траурное платье, бросала первые четыре комка земли на портрет родителей, который захоронили вместо их тел – тела были погребены по традициям жителей Северного Островного государства, дабы не распространить болезнь на материк – так сообщило ещё одно запоздавшее послание из-за моря. Не она ночами подолгу стояла на открытой площадке самой высокой башни и мысленно призывала все кары небесные на свою голову и скорейшего возвращения Наргида.

Почему-то Тевера запамятовала, что её единственный оставшийся в живых брат не имеет права принять престол, потому что является жрецом. Но девушке казалось – стоит Наргиду вернуться, и всё тут же наладится.

Патриарха Тсинара она откровенно боялась после своего бракосочетания. Ей казалось, что старый лис обо всём догадался, и что именно его хитро прищуренные глазки внимательно наблюдают за каждым из императорской семьи. Однако доказать ничего было нельзя, тем более сожаления жреца о смерти императорской четы и кронпринца были столь искренними, что Тевера даже взглядом боялась хоть кому-то намекнуть о своих сомнениях.

С Рантиром она больше не встречалась. Фрейлины в первые дни ни на мгновение не покидали покои будущей императрицы, а самому садовнику хода во дворец не было. У кровати Теверы поставили мягкое кресло, которое раньше стояло в комнате её матери. В этом кресле спали по очереди назначенные старшей дамой девушки, дабы оберегать сон императрицы.

Всё время от завтрака до обеда и от обеда до ужина занимали совещания малого и большого императорских Советов. Тевера больше слушала умудрённых опытом советников, чем выступала сама. Пусть она и многому обучалась, но до истинного понимания всех дел в империи ей было далеко. Члены малого Совета, всегда воспринимавшиеся добрыми дядюшками, разъясняли, насколько могли, происходящее, но чаще девушка руководствовалась интуицией, чем разумными доводами. И пока что ей казалось, интуиция её не подводила.

Сегодняшний же день стал решающим – патриарх Тсинар венчал на правление новую императрицу. Тёмные волосы были уложены в причёску так, чтобы не мешать императорскому венцу. Тёмно-фиолетовое платье подчёркивало белизну бескровного лица. Юная императрица ещё носила траур, но Нерождённый никому не позволял находится на территории своих храмов в чёрных одеждах, потому и был избран наиболее тёмный оттенок ткани. Императорские регалии выглядели слишком массивными и тяжёлыми для тонких рук девушки.

Собравшиеся в помещении храма аристократы боялись лишний раз вздохнуть, но Тевера за месяц немало наслушалась пересудов о самой себе. От сочувствующих «Ах, такая юная и такая несчастная! Мой сын мог бы стать для неё прекрасным супругом, но…» до «Самые тихие – самые опасные. Вот увидите, однажды вскроется, как на самом деле погибла императорская семья, и все мы вздрогнем от ужаса».

Отстраниться от слухов было непросто, и Тевера запиралась в своих покоях одна, с трудом выставляя фрейлин, и писала. Все её письма были адресованы только одному человеку – Дантору Берийскому. Каждый вечер императрица скупо излагала всё произошедшее за день и прятала письма под матрасом. Ни одно из них так и не отправилось по назначению, но становилось чуть-чуть легче, исчезала детская обида на сплетников, а в голове вырисовывался изящный план мести тем, кто смел порочить честное имя императорской семьи. Тевера была уверена – смерть родителей и брата подстроена длинными руками храмовников, но вряд ли кто-то поверил бы вчерашней девчонке. Лишь бумаге можно было доверить эти сокровенные знания, только рука не поднималась написать адрес и воспользоваться почтовым голубем. Те же служанки, которые распространяли сейчас сплетни о ней самой, не раз шептались, что неспроста на территории храма кормятся ловчие сокола. Уж лучше дождаться возвращения Наргида – может, тогда что-то наладится.

Обряд шёл своим чередом, а мысли Теверы были далеки от действий патриарха. Однако она своевременно поднялась с колен и сделала ровно три шага вверх по алтарной лестнице – больше женщинам не позволено. Будь на её месте сейчас Канбер, он бы поднялся на все семь ступеней – символ семи объединённых в империю земель, – сел бы на трон, и патриарх воздел бы на голову нового императора венец. Но Тевера осталась стоять внизу лестницы, покорно склонив голову в ожидании последних вопросов, с помощью которых Нерождённый через своего старшего жреца как-то должен был определить, годна ли она в императрицы.

- Что есть суть империи? – прозвучал набатом первый вопрос.

- Несокрушимое единство во имя будущего наших государств, - заученно ответила Тевера – все вопросы были заранее известны.

- Что важнее – жизнь жителей одного села или всей империи?

- Для императрицы каждая потеря болезненна, - сухо ответила девушка.

- Достойна ли ты стать императрицей?

Все присутствующие в зале затаили дыхание – сейчас на их глазах вершилась судьба империи.

А Тевера молчала. Ей казалось, что она спокойно смотрит в одну точку, однако глаза её обшаривали зал, словно юная императрица жаждала развалить то, что было создано усилиями предков.

- Нет! – ответ прозвучал слишком коротко и отрывисто, чтобы кто-то вспомнил, от чего отказывается императрица. – Я не достойна принять власть, завещанную моему старшему брату. А значит, я покорюсь любому вашему решению. Но прежде чем решать, позвольте сказать ещё несколько слов. Для меня нет иного дома, кроме империи. Для меня нет иной семьи, кроме жителей Манзокеи. Для меня нет иного счастья, кроме счастья и довольства подданных великой империи. И пусть мне по рождению не суждено было править, я клянусь сделать всё, что в моих силах, чтобы империя процветала.

Подданные, до этого момента взиравшие на юную императрицу молчаливо, разразились радостными криками и хлопками. Тевера, облитая гомоном аристократов, боялась лишний раз пошевелиться. Сейчас, наверное, всего несколько человек наблюдало за коронацией. Только они увидели, как вспыхнули императорские регалии, сообщая, что сила Нерождённого приняла новую правительницу.

Коронация завершилась. Едва стоявшую на ногах Теверу отвели в её покои, но времени на отдых практически не дали. Горничные быстро сунули императрице под нос какой-то необыкновенно вонючий флакончик, захлопотали над покосившейся причёской, делано возмущаясь беспечностью «её величества». Рядом стайкой разноцветных тропических птичек столпились фрейлины.

- Вас ждут подданные, ваше величество, - изобразив положенный поклон, обратилась к задумавшейся девушке старшая фрейлина.

- Благодарю, дама Микара, - императрица встала и едва заметно улыбнулась. – Ведите.

* * *

Тевера знала, что многие государства используют для связи не магические кристаллы, которые умели настраивать только жрецы Нерождённого, а животных. Даже отец иногда – она точно знала это – использовал птиц, минуя служителей Нерождённого. И всё же голубь, рвавшийся именно к ней в руки и не позволявший больше никому прикоснуться к посланию, которое он нёс, стал неожиданностью. Фрейлины тут же щебечущей стайкой окружили усталую птицу, предлагая кто накормить почтальона, кто напоить его. Откуда-то даже раздалось предложение не мучить птицу и просто выпустить её на волю.

На счастье Теверы и голубя появился старший по императорским голубятням, объяснил, как забрать послание, и унёс птицу с собой, заявив, что раньше чем через два дня никаких ответных писем не будет.

Письмо жгло императрице руку, но вид едва не капающих слюной от любопытства дам и кавалеров не располагал к немедленному чтению. Сегодня вновь шло представление придворных новой правительнице. Мужчины и женщины подходили к трону по одному или группами, кланялись, на словах клялись служить новой императрице верой и правдой и оставляли свои подарки. Кто-то дарил ткани, кто-то – украшения, один даже догадался преподнести ночные туфли, богато украшенные самоцветами. Императрица лишь благосклонно кивала, не принимая даров в руки: нельзя отдавать кому-то предпочтение, могут позволить себе неподобающие мысли, а остальные обидятся. Поэтому трое слуг с поклонами принимали дары и передавали их дальше, чтобы не загромождать малую тронную залу.

Ещё каждый непременно тянулся с поцелуем к руке императрицы. Тевера радовалась, что по этикету может не замечать этого, за исключением членов малого совета и их семей. Дополнительно радовало, что сквозь перчатку чужие губы не кажутся такими уж неприятными, хотя удовольствия от происходящего она не получала. Глаза скользили с одного незнакомого лица на другое – почему-то она никого не узнавала – и задерживались только на привычных украшениях залы: фресках на стенах, затейливых растениях в углах, тяжёлых портьерах, в которых так хорошо было прятаться, когда малышкой играла с братьями в прятки.

Братья…

Тевера заставляла себя встряхнуться, потому что мыли о Канбере и Наргиде до сих пор вызывали у неё слёзы, а ведь императрице не пристало выказывать свою слабость при подданных.

Фрейлины охали и возмущались, церемониймейстер размеренно стучал жезлом об пол, объявляя очередных дарителей, а Тевера с приклеенной к губам улыбкой сидела на троне и смотрела строго вперёд, пока взгляд опять не соскальзывал на знакомое убранство. Потом произошла история с голубем, и юная императрица решила – с неё достаточно на сегодня бесполезного ничегонеделания.

- Благодарим всех, кто явился сегодня засвидетельствовать нам своё уважение. Однако на сегодня мы заканчиваем приём. Все, кто не успели выказать свою преданность правящей фамилии, смогут сделать это завтра, - жестом остановив очередного кавалера, громко объявила Тевера.

Она встала на ноги, и вся зала тут же склонилась в поклонах. Императрице хотелось подхватить юбки и бегом бежать в свои покои. Но она в сопровождении фрейлин чинно проследовала до дверей, а затем и по длинной галерее с портретами предков до своих покоев. Тевера старалась не вглядываться в лица последних портретов, боясь не выдержать и расплакаться. Наверное, только мама могла догадываться, насколько тяжело сейчас дочери, брошенной в омут правления, без поддержки и с роем охочих до интриг придворных.

В малой гостиной императрицу уже поджидали горничные. Они ловко разобрали причёску, помогли переодеться в лёгкое платье, не тянувшее девушку вниз своей непомерной тяжестью, как парадное одеяние, и даже предложили принести ужин в покои. Тевера на всё соглашалась – настолько её утомило неподвижное сидение в течение нескольких часов.

Фрейлины стояли по стеночке. Императрица не обращалась к ним, и девушки были вынуждены молчать, хотя каждая, наверняка, нашла бы повод для сплетен. В такой напряжённой тишине Тевера поужинала и толкнула дверь в свою спальню. Две фрейлины тут же бросились к ней.

- Куда вы? – удивилась Тевера их резвости.

- Ваше величество, наш долг не покидать вас ни днём, ни ночью, - торопливо принялись объяснять они. – И ваш сон мы тоже будем охранять. Точнее, уже охраняли и вы не были против.

Девушки смущённо умолкли, и Тевера смутно вспомнила, что в беспамятстве последнего месяца при ней действительно – и днём, и ночью – кто-то находился. Правда, она не воспринимала этих людей как что-то значимое, отдав всю душу горю и подготовке к коронации. Но теперь понимание чужого присутствия стало ей неприятным. Неужели и мама тоже терпела при себе постоянно фрейлин? Да нет, тогда бы она не смогла тайно приходить иногда к дочери или отец – Тевера вдруг почувствовала гнев при мысли об этом – вряд ли стал бы навещать супругу под пристальным взглядом придворных сплетниц.

И всё же возле кровати императрицы стояло достаточно большое кресло, в котором при большом желании можно было подремать, а чуть поодаль – диванчик на кривых ножках. На столе с водой прибавилось два бокала, для фрейлин. Даже кажется, что это те самые кресло и диванчик, которые когда-то стояли и в покоях матери. Но придя немного в себя, Тевера поняла, что не готова к такому неусыпному контролю.

Она медленно выдохнула и повернулась к девушкам. Они тут были совершенно ни при чём, но сдержаться оказалось непросто.

- Благодарю вас за службу, - холодно улыбнулась императрица, - однако спать я собираюсь одна, без вашего присмотра. Так что можете забрать свои бокалы для воды и креслица.

- Но ваше величество, нам не положено оставлять императрицу в одиночестве хоть на минуту. Это наша обязанность! Мы уже даже с девушками распределили все дежурства на эту неделю.

-Тогда завтра же я издам указ, согласно которому в покоях императрицы могут находиться только императрица, её супруг и их дети! – рассердилась Тевера. – Все вон! Я желаю остаться одна!

Со злорадным удовлетворением она проследила, как напуганные фрейлины мечутся по комнате, не в состоянии протиснуться в узкую дверь. Лишь когда наступила тишина, девушка достала из потайного кармашка торжественного платья послание и развернула его. Почерк был незнакомым, летящим и строгим одновременно, без привычных завитушек и украшательств. Почему-то стало приятно, что написал не брат, а муж.

«Приветствую Вас, ваше высочество, моя…

Не стоит даже бумаге доверять то, что скрыто от глаз многих.

Наш путь завершён, и мы достигли княжества и его столицы. Ваш брат Наргид путешествовал вместе с нами и был очарован пейзажами моих родных мест. Видя его восторг, мне очень хотелось показать и Вам наши бескрайние горы. С нетерпением считаю дни до того момента, когда вернусь за Вами, чтобы ввести в свою семью.

Приношу свои извинения, что настолько затянул с посланием. Наргид лишь недавно объяснил мне Ваши правила. Но, надеюсь, теперь вы не будете считать неловким писать нам письма.

К сожалению, голубь не может нести слишком большой груз, потому завершаю. Расскажите, как проходят Ваши дни и всё ли у Вас в порядке.

С уважением и радостью, Дантор Берийский».

Тевера уронила руки на колени и прикрыла глаза. Письмо удивило её и растрогало, даже представилось сосредоточенное лицо княжича, торопливо писавшего эти строки. По щеке скользнула слезинка. Приди письмо всего на месяц раньше, многого из происходящего сейчас можно было бы избежать. Не было бы сегодняшнего бесконечного приёма, вчерашней коронации, от которой до сих пор звенело в голове, невыносимой боли от невозможности оплакать брата по-настоящему. И ответ на письмо очень долго не рождался в её голове.

Наконец, так и не вызвав фрейлину для написания письма, Тевера вывела первые строки на самой тонкой бумаге, которую только смогла найти в своих запасах:

«Её императорское величество, Тевера Манская, выражает Вам свою благосклонность и приветствует от лица всей империи».

* * *

Патриарх Тсиран не любил гулять в малом императорском саду. Конечно, здесь было не встретить лишних ушей или глаз, однако магия, вложенная в создание этого уединённого уголка, жгла его. Вполне возможно, всё дело было в противоположности божественного дара Нерождённого и обычной еретической силы, а может просто в том, что патриарх как жрец давно уже разучился любоваться красотами природы.

Только другого способа встретиться с Консо сейчас не существовало, а получить информацию от соглядатая следовало как можно скорее. Всё поворачивалось совсем не так, как рассчитывал патриарх. Обручение не с тем женихом, такая несвоевременная смерть Канбера, коронация первой императрицы Манзокеи – события катились снежным комом, и остановить их было невозможно. Однако привычка держать всё под контролем брала своё. И поведать о том, что не запланировал сам Тсинар, могли только его шпионы.

Консо обнаружился в самом центре парка, у цветника с розами. С задумчивым выражением лица мужчина помешивал в ведре палкой – очевидно, готовил какую-то подкормку. Патриарх понял это, подойдя ближе и сморщившись от неприятного запаха. Прижав к носу платок с благовониями, патриарх обратился точно к незнакомцу:

- Чем ты таким занимаешься, садовник, что смрад стоит на весь сад?

- Ваше святейшество, - изобразил тупое выражение лица Консо, хитро поблескивая глазами, - розы вот буду подкармливать.

- Неужто нельзя их подкормить чем-то более приятным обонянию?

- Можно, да только толку не будет.

Патриарх помолчал, а Консо вернулся к своему занятию.

Они не сказали друг другу ничего важного, но человек, умеющий читать между строк уловил бы намёк на то, что с происходящим сейчас нужно просто смириться и ждать удобного момента, чтоб самому начать действовать.

- Розы прекрасны и без удобрений, - наконец, проговорил патриарх.

Консо поморщился и ответил:

- Прекрасны, но безмозглы. Они будут расти на плодородной почве, но погибнут, не в состоянии обеспечить себя пропитанием. А стоит добавить того или иного удобрения, как расцветают. Но как розы станут цвести и насколько хватит их силы, зависит только от того, чем удобрить. Навоз, может, и неприятен для обоняния, но даёт самый лучший результат.

Патриарх Тсинар, мысленно переводящий на понятный ему язык рассказ Консо, только скрипнул зубами. Кажется, он упустил нечто очень важное, выстраивая свои планы.

- Кто же научил тебя этой премудрости? – спросил он у шпиона.

- Мне не единожды доводилось слышать подобные рассуждения, однако чаще всего меня поучает старший садовник Рантир.

- Да, он, несомненно, многое знает об уходе за садом, в том числе и розами.

- Это любимый куст императрицы, - словно самому себе произнёс Консо. – Был им. Но взгляните – в самую сердцевину куста пробрался зловредный росток крапивы, и если её не удалить, то спустя некоторое время сорняк заполонит розовый куст и погубит его.

И он вылил разведённое удобрение под куст, предварительно прикрыв крапиву колючими ветками, чтобы никто её не заметил. Потом обернулся к патриарху и скривился в ехидной улыбке. Они прекрасно поняли друг друга: кто роза, кто садовник, и какое удобрение поможет розе расцвести правильными цветами.

- Здесь много и других интересных цветов, - прервал затянувшееся молчание Консо, - и прочих растений в избытке. Не желаете взглянуть, ваше святейшество?

- Нет, благодарю тебя. – Патриарх стянул с пальца перстень и бросил шпиону. – Это за мудрые советы, но смотри – не хвастай, а то живо в инквизицию упекут.

- Ах, что вы, ваше святейшество, - закривлялся Консо. – Как можно! Буду беречь у самого сердца.

И действительно спрятал перстень в нагрудный карман.

Патриарх Тсинар вернулся тайной тропой в Белый сад, из которого неспешно зашагал в центральный храм. Слова Консо о розах и удобрении были очень кстати. Значит, на Теверу влияют. Понять бы ещё, кто именно и как. В большинстве случаев это был бы малый императорский совет – главные помощники его величества Таубера. Но при девчонке, мало что соображавшей в политике, старые шакалы наверняка попробуют взять власть в свои руки, а этого уже не мог допустить патриарх.

«Как не вовремя Наргид сбежал! – раздосадовано подумал жрец. – Ну, провёл бы недельку-другую в темнице, одумался бы и не шёл против своего наставника. А теперь такое в столице твориться, а опереться толком не на кого».

Мысль вернуть опального ученика была слишком яркой, чтобы сразу от неё отказываться, но тоже не давала покоя. Как ни крути, а в императорской семье родственные узы – это что-то вроде клейма. Ни при каких обстоятельствах друг против друга они не пойдут. И сейчас – согласится ли Наргид приуменьшить роль сестры? Пойдёт ли на нарушение древнего закона, чтобы написать новый – о праве передачи престола вторым сыновьям, получившим благословение Нерождённого?

Что ж, не одним путём, так другим, но патриарх Тсинар добьётся своего – возвышения веры в Нерождённого над всеми государствами мира. А для этого нужно не только цветочки нюхать, но и работать.

Молчаливый секретарь, встретивший патриарха на пороге дома, никак не прокомментировал желание своего работодателя немедленно приступить к работе. Как знать, что повелела благодать, снизошедшая на старшего жреца? Украдкой позёвывая, секретарь послушно доставал новые перья и то и дело посыпал бумаги песком. Казалось, патриарх готов был провести в трудах всю ночь и весь последующий день.

Прервался он лишь в момент, когда мальчишка-служка ворвался в кабинет с неким посланием. Мальчишка был из сирот, таких, которые за кусок хлеба и в доме приберут, и за домашними любимцами присмотрят, и всё прочее сделают, и патриарх Тсинар весьма привечал расторопного и послушного мальчугана. Порой жрецу казалось, что мальчишка совсем не так прост, как кажется. Но тот делал большие голодные глаза, и все, кто находился в этот момент поблизости, подпадали под его чары. И старший жрец не был исключением.

Прочитав записку, патриарх Тсинар внимательно посмотрел на посланника.

- Тебе что-нибудь поручили передать устно?

- Да, ваше святейшество! – звонко откликнулся тот. – Мне просили передать вам, что в лапах жадного дракона вместо сокровищ остаётся лишь пепел.

- И что же это значит, как ты думаешь? – скрипнув зубами, сумел всё же спросить жрец, вымучивая улыбку.

- Не могу знать, ваше святейшество! – преданно глядя на жреца, ответил мальчуган. – Я о драконах ещё ничего не читал. А они и вправду существуют?

- Если есть о драконах сказки, значит, однажды они были реальностью, - с видом мудреца ответил патриарх Тсинар. – Что ж, спасибо за услугу, Шаках, ты можешь идти. И передай братьям, чтобы не отпускали тебя домой, не накормив.

Шаках убежал, а жрец с такой силой сжал послание в кулаке, что ногти впились в кожу ладони, прорывая бумагу.

«Ты опоздал, старый змей, - гласило письмо. – Держи себя и своего Нерождённого в узде, если желаешь оставаться на своём посту».

- Мы ещё посмотрим, кто из нас жадный дракон, - прошипел мужчина неведомо кому и яростно углубился в работу.