Глава 33. Вальс и нити

Ладонь Эдварда легла на мою спину. Не давя, но и не отпуская. Неприятная изморозь пробежала по позвоночнику. Трость он оставил у колонны, и от этого его движения стали чётче, собраннее и от того опаснее. Мы закружились в вальсе.

— Поразительно, как быстро вы научились «читать» этот зал, леди Ростан, — его голос, мягкий и скользкий, как шёлковая петля, ложился на мелодию скрипок. — Но не обольщайтесь: он читает вас куда быстрее. Эти камни видели, как падали гордецы. Эти страницы помнят тех, кто осмелился узнать слишком много. Эти стены хранят приговоры. И помнят их куда дольше, чем хотелось бы кому‑либо.

Я старалась держать ритм. Взгляд скользнул на линию его плеча. Этикет требовал учтивости, а не исповеди.

— Память камня — его свойство, милорд. Я лишь слушаю музыку.

Он усмехнулся, едва заметно меняя угол поворота, вынуждая меня сузить шаг.

— Музыка бывает разной. Иногда в ней слышны шаги тех, кого уже нет. Иногда — скрип дверей, которые лучше не открывать. Вы ведь понимаете, о чём я. Некоторые вещи… не терпят любопытства.

В его словах не было прямой угрозы. Была проверка. Он смотрел, дрогну ли я, сбавлю ли темп, посмотрю ли в сторону Варго или Вивиан.

Я устояла.

— Любопытство — часть отбора, милорд. Как и умение держать дистанцию.

Его пальцы на секунду сжались. Потом расслабились. Он вывел меня к краю круга, поклонился чуть короче нормы.

— Дистанцию, — повторил он тихо. — Запомните это слово. Она спасает чаще, чем смелость.

Он отступил. В глазах осталась холодная оценка. Он получил ответ: ломать меня словами бесполезно. Но игра не окончена.

Толпа расступилась. Наконец, ко мне подошёл Драго.

Его рука легла на мою талию мягко, но без тени сомнения. Мы закружились в танце. Зал померк. Все мои мысли, всё напряжение от неприятных партнеров растворились. Остались лишь я и он. Он направлял меня, а я подчинялась. Каждый шаг совпадал с моим дыханием, каждый поворот — с лёгким наклоном его головы. Мы не смотрели на паркет. Мы смотрели друг другу в глаза, и в этом взгляде не было ни протокола, ни отбора. Только ритм наших сердец.

Музыка набирала силу. Струнные взвились. И в этот самый момент, когда мир сузился до точки контакта наших рук, я услышала странный звук.

Непонятное, прерывистое шипение заполнило зал — будто кто‑то медленно рвёт тонкую ткань, слой за слоем. Сильвия стояла у мраморной колонны, сливаясь с ней. Настолько бесцветной была её кожа. Она не танцевала уже давно. Её бледно‑лиловое платье, когда‑то символ роскоши и каприза, теперь казалось чужеродным на фоне ярких шёлков — словно пятно увядшей сирени среди пылающих роз.

Её пальцы впились в ткань юбки так, что костяшки побелели, вены проступили синими нитями. Она смотрела не на зал. Она смотрела в пустоту над люстрой, будто там висела невидимая сеть, которую только она могла видеть. Музыка стихла, гости непонимающе заозирались и тоже притихли, с ужасом глядя на разворачивающуюся сцену.

— Обрываешь… — прошептала Сильвия, голос хриплый, неровный, будто горло пересохло от криков, которые она не смела издать. — Не обрывай. Я держу. Я всё держу. Я должна держать…

Она медленно подняла руки. Ладони дрожали, пальцы сгибались, будто она пыталась удержать невидимые нити. Она словно в припадке перебирала пальцами воздух, загребала, держала, тянула. Дыхание Сильвии участилось, стало рваным, поверхностным, с хрипом на вдохе. Плечи дёргались, будто кто‑то невидимый дёргал их за те же нити. Она шагнула вперёд, споткнулась о собственный подол, но не остановилась. Шла прямо, глядя безумными глазами сквозь людей, сквозь стены, сквозь всё, будто кто-то звал её.

— Тонкая… слишком тонкая… — её голос сорвался на шёпот, потом вырос до глухого, отрывистого звука, почти звериного. — Не рви! Я не отпущу! Я не хотела! Прости! Прости меня, Мэри!

Воздух вокруг неё стал почти осязаемым от нервного напряжения, которое вырывалось наружу, как пар из треснувшего котла, наполняя зал невидимым ужасом. Гости замерли, улыбки застыли на лицах, глаза расширились от страха. Музыканты с недоумением смотрели на девушку. Король на возвышении подался вперёд, брови сошлись на переносице. Варго прикрыл журнал, но не оторвал взгляда — в его глазах мелькнуло что‑то вроде мрачного понимания.

Наконец, Сильвия уронила руки. Её колени подогнулись. Она начала медленно оседать на паркет, будто нити, которые она держала, наконец лопнули все разом, и тело просто последовало за ними — безвольное, опустошённое. Веер выскользнул из пальцев, звонко ударился о паркет, рассыпавшись на части, словно символ её рассыпающейся реальности.

Она больше не плакала, не кричала. Просто смотрела в пол, губы шевелились в беззвучном счёте — раз, два, три… до двадцати, потом снова с начала. Всегда до двадцати — возраста, в котором погибла её кузина Мэри Вэлс. Глаза остекленели, потеряв связь с залом, с настоящим, с самой собой. В них больше не было капризной знатной дамы — только ужас, вина и бесконечное, изматывающее «слишком поздно».

Лира бросилась к ней первой. Альрик уже отсек любопытные взгляды, встав между Сильвией и толпой. В зале звенящая тишина.