Мужчина. Чужой. На моём стуле. Ест мой йогурт. Моей ложкой.

Всё внутри на мгновение оборвалось. Я замерла в дверном проеме, пока мозг,отчаянно цепляясь за нормальность,лихорадочно перебирал варианты. Первая мысль была о том, что в квартиру ворвался вор с нездоровой любовью к кисломолочным продуктам. Но дверь была заперта, а окна целы. Да и вор вряд ли стал бы завтракать с таким видом, будто это он платит за ипотеку. Шутка Светки? Нет, её неуёмная фантазия не простиралась до подсадки в квартиру незнакомого актёра.

Какого тут вообще происходит?

— Кто вы? — вырвалось у меня. Голос прозвучал резко и странно чужим. — И что вы делаете в моей квартире?

Незнакомец медленно облизнул ложку. Потом положил ее в стаканчик и откинулся на спинку стула. Его поза выражала такую степень раздражения, будто это я вломилась к нему в дом среди ночи.

— Как же это утомительно! Каждый раз одно и то же, — он тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что думает о моих умственных способностях. — Я уже представился. Мысленно. Пока ты пялилась на меня, словно сомнамбула. Но раз твой вид гоминида требует подтверждения... — он жестом, полным презрительного изящества, обвел пространство кухни. — Я дух. Прислужник. Раб шкатулки. Джинн, если тебе так привычнее. Ты потёрла шкатулку, тем самым заключив со мной контракт. Правила просты. У тебя есть три искренних желания. Ты их загадываешь, я обретаю покой, а ты получаешь всё, что пожелала. Условно, конечно. Обычно вы потом плачете и просите всё отменить. Но не суть. Давай, не тяни, у меня дел по горло.

Это было уже слишком. Светкины «энергии» и «вибрации» обернулись какой-то галлюцинацией, спровоцированной вчерашним вином и ее энтузиазмом. Или это все-таки был розыгрыш. Светки! И это кто-то из её друзей-хиппи с актёрскими задатками.

— Джинн? Вы серьезно? — взвизгнула я. — В костюме от бренда, на моей кухне, доедает мой йогурт. Прекрасно. Слушайте, кто бы вы ни были, шутка не удалась. Мне не смешно. Вы либо психически нездоровы и заблудились, либо участник какого-то идиотского розыгрыша. В любом случае выйдите из моей квартиры! Немедленно!

Он поднял одну бровь.

— Розыгрыш, — повторил он, растягивая слово. — Да, конечно. Я, существо, прошедшее через падение Вавилона, расцвет и упадок Рима, изобретение парового двигателя и этой вашей «всемирной паутины», сижу здесь, в твоей… симпатичной, надо отметить, кухне, ради какого-то розыгрыша. Кстати, твой йогурт слишком сладкий. Одни искусственные ароматизаторы. Гадость какая!

Он поморщился, вспоминая вкус.

В висках застучало, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Слишком сладкий? Это был лучший йогурт в линейке!

— Я сейчас звоню в полицию, — заявила я твёрдо, не отводя от него глаз, и потянулась к карману домашних брюк, где лежал телефон.

— Звони, — пожал он плечами и откинулся на спинку стула, устроившись удобнее. — Они приедут, попытаются меня выдворить или задержать. А через десять минут я снова буду здесь. Потому что я к тебе теперь привязан, пока не исполню три твоих желания или пока ты не умрёшь. Что, в общем-то, с точки зрения вечности, одно и то же. Но твой вариант, с полицией, — он кивнул в сторону моего телефона, — хоть как-то разнообразит рутину. Давно я не общался со стражами. Интересно, насколько все изменилось?

— Вы должны немедленно уйти.

Он приподнял одну бровь. Выражение его лица явно говорило, что он имеет дело с крайне туповатым экземпляром.

Блин, чем бы в него кинуть, а?!

— Уйти? — передразнил он меня. — О, я бы с радостью. Ты даже себе представить не можешь, с какой радостью я бы ушел! Но повторяю для особо одаренных особей. Я не могу уйти! Мои перемещения ограничены крайне досадными правилами. Без трех загаданных тобой желаний, я физически не могу тебя покинуть. Так что, как видишь, — он развел руками, — мы в патовой ситуации. А виной всему твое легкомысленное поведение.

Адекватность ситуации окончательно тонула, захлёбываясь и пуская пузыри. Возможно, незавидная судьба утопленницы и послужила тому, что остатки страха уступили острому, почти звериному раздражению. Этот тип был опасен своей уверенностью в собственном бреде.

— Ладно, — сказала я, делая шаг назад в коридор. — Я сейчас выйду в подъезд. Чтобы «проветриться». А вы меня тут... подождите. За компанию, обдумаете, как будете объяснять свой визит участковому.

Я старалась говорить спокойным, тихим голосом, каким говорят с детьми или сумасшедшими. Главное было не провоцировать псих, и постараться запихнуть свое раздражение в…. В общем, стоило держать себя в руках. Мало ли…

— Объяснять? — он фыркнул. — Обожаю эту часть. Попробуй. Это всегда забавно.

В голове стучала одна мысль: «Наружу!» Медленно, будто двигаясь по тонкому льду, я попятилась в прихожую, не сводя с него глаз. Его взгляд был полон скучающего превосходства и порядком меня нервировал. Пальцы нащупали на гвоздике спасительный холод металла ключей. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он слышит его.

— Не советую, — лениво бросил он с кухни.

Я не ответила. Адреналин рванул, превратив осторожность в одно стремительное движение: рывок, щелчок выдернутого ключа, телефон в кулаке. И вот я уже на площадке, всей тяжестью тела обрушиваюсь на дверь. Звонко щелкнул замок. Только сейчас я позволила себе сделать первый судорожный вдох, перевести дух и набрала 02. Голос в трубке был спокойным, деловым.

— Служба 02, слушаю вас.

— В моей квартире посторонний мужчина, — выпалила я, стараясь говорить четко. — Проник, пока я спала. Сейчас он внутри. Я закрыла дверь снаружи. Адрес...

Я назвала адрес. Девушка-диспетчер задала уточняющие вопросы: один ли он, угрожал ли, вменяем ли. Запинаясь, я ответила, что он один, выглядит странно, говорит что-то бессвязное про джиннов. Прямой угрозы не высказывал, но я боюсь заходить.

— Наряд высылаем. Не входите в квартиру до прибытия полиции. Постарайтесь не приближаться к двери.

Ноги подкосились, и я сползла на бетонную ступеньку, прижимая телефон к груди. Тишину в подъезде нарушал лишь стук моей собственной крови в висках. Пахло пылью и чужим табаком. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Я впилась ногтями в ладони до боли.

«Псих. Это поросто обычный1 псих», — зашептал в такт сердцебиению внутренний голос.

Это было единственное логичное объяснение. Кто-то нездоровый, с манией величия, начитавшись фэнтези, каким-то образом вскрыл дверь и устроил себе завтрак в моей кухне. Да, это звучало дико, но куда абсурднее казалась альтернатива с джинном. Джинн! В тридцать лет, с высшим образованием и ипотекой, верить в такое было прямым путём в психушку.

Но отчего тогда так холодно? Я сидела на бетонной ступеньке в одних носках и домашних брюках, а мороз пробегал не по коже, а где-то внутри, в самой глубине желудка. Это был страх. Чистый, первобытный страх женщины, которая вдруг осознала, что в её мир кто-то без спроса ворвался. От мыслей о том, что у него мог быть нож, живот сводило судорогой.

Я прислушалась. За дверью было тихо. Ни шагов, ни звука посуды. Может, он уже ушёл? Нет, не мог. Дверь я захлопнула, ключи были со мной. Мы на девятом этаже, и через окна ему не выйти. Он всё ещё там. Что он делает? Роется в вещах? Стоит у двери и ждёт? Сценарий за сценарием, один страшнее другого, проносились в голове, но каждый раз натыкались на его спокойное, уставшее лицо. Он не выглядел как маньяк. Выглядел как… как чудак, которого оторвали от важной работы, чтобы выслушать чью-то глупость. Именно это и бесило больше всего. Его абсолютная, непробиваемая уверенность.

«Три желания…» — эхо его слов отдавалось в ушах насмешкой. И ведь я сама, по глупой прихоти, произнесла эти дурацкие слова. «Испорти мне день». Получилось с лихвой. Если это всё же розыгрыш Светки, то я ее придушу. Серьёзно. Воображаемая картина, как я трясу подругу за плечи, заставила меня на секунду усмехнуться. Смех получился коротким, хриплым и тут же застрял в горле. Нет, даже Светка не умеет так издеваться. И актёра такого найти… нет.

Внизу хлопнула входная дверь. Я вздрогнула и прижалась к стене, затаив дыхание. Послышались тяжёлые, мужские шаги, которые не торопясь поднимались по лестнице. Сосед Сергей? Нет, не его походка. Шаги приближались. Из-за поворота на площадку ниже показалась тёмная форма. Полиция. Так быстро?

Их было двое. Первый был молодой, широкоплечий, с настороженным, профессионально-холодным взглядом. Второй постарше, в такой же форме, но с усталыми, очень внимательными глазами. Он шёл чуть медленнее, оглядывая перила, ступени, входные двери. Его взгляд скользнул по мне, сидящей на ступеньке босиком, задержался на моём лице на секунду дольше, чем нужно, и я увидела в нём не просто служебный интерес, а что-то вроде… внимания? Нет, показалось.

— Вы вызывали полицию? — спросил молодой, останавливаясь в шаге от меня. Голос был ровный, без эмоций.

Я кивнула, вставая. Ноги затекли и одеревенели

— У меня в квартире посторонний мужчина. Я его там закрыла. Ключи у меня.

— Участковый уполномоченный Ковалев Максим Викторович. — Усталый полицейский мягко подвинул напарника в сторону и сам сделал шаг ко мне. — Вы хозяйка? Варвара Михайловна Исаева? — спросил он. Я кивнула снова. — Расскажите спокойно. Что произошло?

И я рассказала. Что проснулась, зашла на кухню, а там незнакомец. Потом голос начал срываться, когда дошла до деталей про йогурт и ложку, и про его слова о том, что он джинн. Говорила и сама слышала, как это звучит со стороны. Как полная паранойя. Молодой полицейский почти не скрывал скептической гримасы. Максим Викторович же слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь в уголках глаз легла сеточка мелких морщинок. То ли от усталости, то ли от концентрации.

— Он угрожал вам? Оружие видели? — спросил Максим, когда я закончила.

— Нет. Никаких угроз. Только… раздражение. И сарказм. Много сарказма.

— Понятно. — Он обменялся взглядом с напарником. — Вы оставайтесь здесь. А мы войдём и поговорим с ним.

Я протянула ему связку ключей. Моя рука всё ещё дрожала. Он взял её твёрдо, и его твердые, чуть шершавые пальцы на миг коснулись моих. Такое неожиданное, простое человеческое прикосновение оказалось очень приятным.

— Всё будет в порядке, — тихо сказал он, ободряюще сжав мои пальцы.

Они подошли к двери. Молодой встал сбоку, когда Максим вставил ключ и повернул. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине подъезда.

Дверь открылась. Внутри было тихо. Я замерла, почти не дыша.

— Полиция! Выходите! — чётко скомандовал Максим, и они вдвоем с напарником скрылись в тёмном прямоугольнике прихожей.

А я стояла на холодной ступеньке, прислушиваясь к каждому шороху из-за двери и пытаясь загнать обратно тот хаос, что ворвался в моё идеальное утро. Внутри всё кричало: пусть это будет просто псих. Пожалуйста, пусть это будет просто псих. Любой ценой.

Прошло всего несколько минут, но мне показалось, что вечность. Я слышала приглушенные голоса из квартиры, но не могла разобрать слов. Ни криков, ни звуков борьбы. Только ровный, спокойный гул мужской речи. И один голос, тот самый, бархатно-самодовольный, выделялся среди других. Я напрягла слух. Похоже, мой утренний гость развлекался, цитируя полицейскому древнешумерские законы.

Наконец, в дверном проеме показалась фигура. Сначала вышел молодой полицейский, красный от возмущения. Он вышел, обернулся, держа дверь открытой. Вслед за ним появился Максим, а рядом с ним — он.

Незнакомец вышел спокойно, с достоинством, словно не его сопровождали в участок, а он сам любезно согласился пройтись с полицейскими. Он даже не выглядел взволнованным. Напротив, его усталое, недовольное выражение лица сменилось на оттенок скучающего интеллектуального превосходства, как у учёного, которого оторвали от важного исследования ради какой-то бюрократической ерунды.

Он шагнул на площадку, его взгляд сразу же нашёл меня, прижавшуюся к стене. В его глазах мелькнуло то самое раздражённое веселье, словно он наблюдал за особенно забавным экспериментом.

— Вот видишь, — произнёс он, обращаясь ко мне, будто продолжая наш прерванный разговор. — Я же предупреждал. Теперь будет бумажная волокита, бессмысленные вопросы и потраченное впустую время. Надеюсь, ты довольна.

— Помолчите, пожалуйста, — ровным, но твёрдым тоном сказал Максим, мягко взяв его под локоть и направляя к лестнице. — Гражданин добровольно согласился проследовать для дачи объяснений, — ровным голосом констатировал Максим.

Его взгляд встретился с моим, и в его усталых, серо-голубых глазах я на секунду увидела что-то вроде понимания, даже сочувствия. «Вот ведь ситуация, — словно говорили эти глаза. — Умная женщина, а приходится разбираться с таким».

Теперь, при ярком свете из прихожей, я могла разглядеть его получше.Мне показалось, что Максим выглядел старше своих лет. Не из-за морщин, а из-за какой-то внутренней усталости, отпечатавшейся в легкой сутулости плеч и в том, как он слегка потирал переносицу, слушая очередной взрыв возмущения от коллеги. Но когда он поднял на меня взгляд, я увиделанеожиданно добрыеглаза, островки здравого смысла в этом безумном утре. И голос... низкий, хрипловатый, звучал так, будто мог утихомирить кого угодно

— Гражданка Исаева, вам нужно будет дать письменные объяснения, — сказал он. — Я останусь, оформлю протокол.

Молодой полицейский, кивнув, увел незнакомца вниз по лестнице. Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Я облокотилась о косяк, чувствуя, как дрожь от адреналина наконец начинает отпускать, сменяясь глупой, пустой слабостью.

— Выпьете чаю? — спросила я машинально.

Максим снова потер переносицу, и уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.

— Было бы неплохо. А то начало дня, прямо скажем, нестандартное.

На кухне царил беспорядок. Пустой стаканчик из-под йогурта и моя ложка были оставлены на столе, стул был отодвинут от привычного места. Максим, не дожидаясь приглашения, аккуратно поднял его и поставил к столу, но сам не сел, а прислонился к столешнице, наблюдая, как я ставлю чайник. Его взгляд был не назойливым, а профессионально-внимательным. Он скользнул по замочному механизму на балконной двери, по решетке на окне, по отсутствию следов взлома.

— Дверь вы закрывали на ночь? Все как обычно? — спросил он, доставая из внушительной папки бланк протокола.

— Да. Я всегда закрываю на два оборота. А утром выхожу из комнаты на кухню, и он тут сидел. — Я поставила перед ним чашку, почувствовав нелепый стыд, будто это я в чем-то виновата. — Вы же понимаете, он… он не в себе. Говорит какую-то околесицу.

— Понимаю, — просто сказал Максим, берясь за ручку. Его пальцы были длинными, с ровными суставами, на одном — старая царапина. — С такими сталкиваемся. Чаще, чем хотелось бы. Обычно тихие, без агрессии, но с манией величия или с идеей фикс. Ваш… гражданин весьма колоритный. Про шумерское право я, признаться, впервые слышу от задержанного.

Участковый задавал свои неизменные вопросы, я машинально отвечала. Да, заперта. Нет, шума не слышала. Голос звучал чужим. Я лишь смотрела, как его уверенная рука выводит буквы в протоколе Он заполнял его с методичной, почти гипнотической неторопливостью, а я невольно наблюдала за ним. За сосредоточенной складкой между бровями, за тем, как он иногда прикусывает нижнюю губу, обдумывая формулировку.

Симпатичный! Очень симпатичный мужчина!

— Он вам как-то угрожал? — спросил Максим, поднимая на меня взгляд. В котором помимо служебного интереса, я вдруг с уверенностью уловила искру живого, человеческого любопытства. Ему было интересно, как я, «адекватная, умная женщина», по его внутренней шкале, оказалась в центре такого абсурда.

— Нет. Только сарказмом. И… он съел мой завтрак, — добавила я, и неожиданно для себя чуть слышно фыркнула. Это был слом, нервный смешок на грани истерики.

Максим в ответ улыбнулся, и это преобразило его усталое лицо, сделала его моложе и теплее.

— Йогурт с манго, если не ошибаюсь? Серьезная потеря. Я бы тоже расстроился.

В его тоне было только легкое, разделяющее абсурд ситуации, понимание. И в этот момент что-то щелкнуло. Я смущенно улыбнулась, чувствуя, что краснею.

— Скажите, Максим Викторович, — спросила я, уже почти спокойно. — Его… отвезут в психушку? На обследование?

Он отложил ручку, взял чашку и сделал небольшой глоток.

— Скорее всего, да. Если, конечно, у него нет документов и вменяемого объяснения своему появлению. Но… — он немного помолчал, глядя в пар от чая, — будьте готовы к тому, что его вскоре отпустят.

— Он говорил, что вернется, — тихо произнесла я.

— Часто такие «пророки» что-то такое говорят. Но на всякий случай дам вам свой служебный номер. Если что — звоните сразу.

Он дописал протокол, протянул мне для подписи. Наши пальцы едва коснулись, и от этого мимолётного касания по коже пробежали мурашки, а где-то под рёбрами беспокойно ёкнуло.

— Спасибо, — сказала я искренне. — Вы очень помогли.

— Работа такая, — он пожал плечами, складывая бумаги в папку.

Но в его глазах, когда он снова на меня взглянул, промелькнуло что-то еще. Мимоходный, но однозначно одобрительный взгляд, скользнувший по моей не растрепанной, несмотря на панику, прическе, по-домашнему, но опрятному виду, по чашкам, расставленным ровно на подносе.

— Вы держитесь молодцом. Большинство на вашем месте уже в обмороке бы лежали или истерику закатывали.

Он встал, поправил китель.

— Дверь после моего ухода закройте на все замки. Сегодня я еще заеду, пообщаюсь с соседями, гляну по камерам во дворе, если есть. Хотя… — он снова чуть усмехнулся, — с такими, как ваш «джинн», камеры редко помогают.

Я проводила его до двери. Он еще раз кивнул на прощание, и его тяжелые, но мягкие шаги затихли на лестнице.

Я закрыла дверь, повернула оба замка, прислонилась лбом к прохладному дереву. В квартире пахло чаем и чужим, дорогим одеколоном, который уловила, когда Максим наклонялся над протоколом. И этот запах был куда приятнее, чем сладковатый шлейф ладана от шкатулки.

Тишина длилась ровно девять минут.

На десятой из спальни донесся знакомый, полный глубочайшего негодования вздох, а затем бархатный голос произнес:

— Ну что, отчитались перед земными властями? Можно теперь вернуться к нашим насущным проблемам? А то я за время этого фарса уже трижды передумал о смысле бытия. И все три раза он оказался одинаково беспросветным. И да, чай у вас, кстати, неплохой. Для вашей эпохи.