Восход. Я читала несколько часов подряд. Дрожа, я откладываю дневник в сторону. Непрекращающаяся боль пульсирует в плече. Мои мысли мечутся, ни одна не задерживается дольше нескольких секунд. Мне нужно еще таблеток. Бен так и не вернулся. Мне холодно. Я натягиваю одеяло. Моя мать — …

Моя мать.

Я заставляю себя закончить эту мысль: моя мать заключила сделку с Планетой, чтобы спасти себя и меня. Меня, уже растущую в её утробе.

Я не хочу думать об этом сейчас. Я не могу думать об этом. На первый план выходит мысль о Бене, а вместе с ней — тяжелый страх. Его всё еще нет, и мне нужно его найти.

В лучах раннего солнца палатка светится бледно-розовым, и я знаю, что рассвет будет нежным и мягким, как и каждый рассвет на Планете, и я ненавижу это. Может, это плохой знак, может, я на грани нервного срыва, но я чувствую себя странно спокойной. Отстраненной. В шоке?

Я делаю глубокий вдох, мои легкие расширяются и наполняются прохладным утренним воздухом.

Я заставляю себя сползти с койки и замечаю на тумбочке чашку с водой и три таблетки. Я принимаю их, запивая водой. Из-за боли в плече и оцепенения от холода мне требуется время, чтобы зашнуровать ботинки, но я справляюсь. Затем я натягиваю окровавленную куртку матери, подавив шипение от боли. Дневник я оставляю там, где он лежал.

Бен сейчас в приоритете.

Выйдя в утреннюю прохладу, я останавливаюсь, прислушиваясь. Я знаю, что Бен пошел искать Джулиана, и в последний раз, когда я его слышала, он был на равнине. В конце концов он найдет вещи Джулиана у того дерева, которое они использовали в качестве мишени. Этого ебаного голодного дерева. На этой ебаной ненасытной планете.

Я закрываю глаза. Я чувствую, как травы на равнине колышутся, словно волны, как ветер ласкает их серебристо-зеленые стебли, словно любовник. Но я не чувствую Бена.

Блядь.

Я опускаюсь на колени, прижимая ладони к земле, переключая свое внимание на лес. Я чувствую отяжелевшие от росы папоротники, древние деревья, даже шум водопада. Но я не чувствую Бена.

Холодный страх пронзает меня, причиняя большую боль, чем раненое плечо. Он пропал. Она забрала его.

Я срываюсь с места и бегу изо всех сил.

Равнина вздыхает, нашептывая нежные глупости, пока я несусь сквозь ее ненавистные травы. Я врываюсь в россыпь ярких цветов и хватаю их в кулак, вырывая на ходу. Я ненавижу это место. Это ужасное, слишком идеальное, чудесное место. Нам никогда не суждено было здесь оказаться. Нам следовало держаться подальше. Но как мы могли, если оно было создано специально для нас? Сколько еще, гадаю я, пока грудь горит от напряжения. Сколько других форм жизни приходило сюда, на планету, созданную специально для них, и было проглочено целиком? Целые цивилизации? Или Планета всегда была нашей, и она просто ждала миллиарды лет, томясь от голода? Не думаю.

Она пышная, крепкая. Полна энергии. Она хорошо сыта.

Команда моей матери, Дарси и Джулиан — они были просто легким перекусом.

А вдалеке я уже различаю дерево, отчетливо выделяющееся на фоне зеленого моря равнины. Может, я еще не опоздала. Может, еще есть время его спасти.

Я уже задыхаюсь, мои ботинки вязнут в земле, трава цепляется за меня, замедляя продвижение. Травы неумолимо тянут меня назад. А ветер дует в лицо, обжигая кожу и тормозя меня. Дерево, кажется, ни капли не приближается. Целая планета работает против меня.

Кто я, черт возьми, такая? Раненая, обессиленная, несущаяся на всех парах навстречу черной пропасти судьбы. Всю свою жизнь я была никем. Ничем. Тенью худшего воспоминания моей матери. Мне нужно просто остановиться. Лечь прямо здесь и уснуть, пока Она не заберет меня. Она, которая гораздо больше и гораздо лучше меня.

Мой шаг замедляется. Я давлюсь слюной, пытаясь отдышаться.

Трава льнет ко мне, гладит меня. Может быть, я именно там, где и должна быть, замыкая круг. Шелест ветра по равнине, кажется, соглашается с этим. Я бы никогда не смогла спасти Бена.

Но мне будет так его не хватать.

Тебе нужно просто быть Джонс. Тебя более чем достаточно.

Его слова всплывают в памяти сами собой, как спасательный круг, и я цепляюсь за них. Я вспоминаю его улыбку, то, как он обнимал меня и целовал в макушку, его прикосновения, такие нежные и такие искренние. Он забавный, настоящий, добрый и такой живо живой. И он заботится обо мне. Может быть, даже так же сильно, как я забочусь о нем. Бен видит то, чего у меня никогда раньше не было. То, чего не видела даже моя мать.

Он видит меня.

И там, на равнине, когда мои силы иссякают, а сердце грозит разорваться, я хватаюсь за единственное, что кажется правильным. Единственное, чему я могу доверять, то, что заставляет меня чувствовать, что я чего-то стою:

Бен. Мой маяк, мой якорь.

Я стискиваю зубы и продолжаю идти.

Дерево вырастает передо мной. Оно невероятно идеально, симметричная статуя на фоне неба, богоподобная в своей форме. Она создала его для нас, прекрасное дерево, чтобы любоваться, чтобы заманить нас. Чтобы заставить нас ослабить бдительность. Мелкие чистые воды подковообразной реки. Безмолвие темного, прохладного леса. Водопад. Всё это. Сконструировано специально для нас.

Я ничего не могу поделать с дрожью, пробегающей по телу от этого зрелища. Дерево темное, его кора испещрена серебристо-серыми завитками. Толстые узловатые корни уходят в почву, его ветви тянутся вверх под идеальными углами, радуя глаз своей композицией. Я не могу не испытывать некий трепет от того, как листья веером раскинулись надо мной. От того, как пурпурное небо нависает сверху. От трав, колышущихся у моих ног. Это захватывающее чувство, это глубокое вдохновение, нарастающие волны оргазма — всё это своего рода поклонение, не так ли? Она просит об этом, прежде чем забрать нас. Накорми меня, люби меня, познай меня.

— Бен, — шепчу я и прихожу в себя.

Вот рюкзак Джулиана, уютно устроившийся в корнях дерева. В горле встает ком. Именно здесь я видела его в последний раз, когда он погружался в сам ствол, в эту зияющую пасть. У меня возникает позыв к рвоте, но что-то в этой тихой картине успокаивает мой желудок. Я должна быть в ужасе, должна испытывать отвращение.

Но это так красиво.

Я медленно обхожу дерево; стук моего сердца в груди отдается где-то за миллион миль отсюда. Приблизившись, я протягиваю руку, перебираясь через массивные корни, пока моя ладонь не ложится плашмя на ствол. Жизнь пульсирует сквозь дерево, яркая, великолепная жизнь. Планета может быть идеальной конструкцией специально для нас, симулякром эволюционного процесса, но она живая. Она реальная.

— Ты меня слышишь? — выдыхаю я.

Поднимается ветерок, приподнимая пряди моих волос, лаская шею и уши.

Я слышу тебя, — говорит Она, не произнося ни слова. Но я Её понимаю.

Что-то хрустит под ногой. Я наклоняюсь, чтобы поднять это. Рация Бена. В груди сжимается. Он бы не оставил ее здесь просто так. Я представляю, как он вырывал ее из куртки, когда дерево затягивало его в свою горячую и пульсирующую утробу. Может, он звал меня. Может, он был в ярости, сопротивлялся. Может, он не понимал, что происходит, пока не стало слишком поздно.

Я смотрю на устройство в своей руке так, словно оно — нечто инопланетное, так отличающееся от дерева, Планеты, семени, давшего мне жизнь.

— Чего ты от меня хочешь? — шепчу я.

Она не отвечает шепотом.

Я роняю рацию, и она со стуком падает на корни. Бен был здесь. Бен, чей рот на моем был всем. Чьи прикосновения были более идеальными, более реальными, чем любое дерево или водопад. В один миг всё проясняется. В горле горит. Я слышу далекий крик и мгновение спустя понимаю, что это мой собственный голос.

Нет, нет, нет.

— Бен! — хрипло кричу я, прижимаясь ухом к дереву. Словно я услышу его внутри, зовущего меня.

Ничего.

Но ветер, насмешливо, почти самодовольно скользящий по моей коже, подтверждает, что он там, прямо вне досягаемости. Как и остальные, он был проглочен.

Я бью кулаками по стволу, снова и снова, сдирая их о грубую кору до крови. Кровь с моих рук стекает по локтям.

— Верни его мне, — умоляю я сорванным голосом. — Верни его.

Но она не отвечает.

Это не может быть концом. Не так я должна его потерять.

Я надрывно всхлипываю и прижимаюсь лбом к окровавленной коре. Нет. Я не для того была помещена в утробу матери, чтобы просто заново пережить её худшую травму. Она знала, что я вернусь сюда, но она также верила в меня. Я способна на большее. И Бен тоже это видел: я Джилл Джонс. И я упрямая сучка.

Ветер усиливается, трава колышется волнами вокруг острова этого дерева. Эта ебаная сука. Этот небесный монстр думает, что может получить всё, что захочет. Но есть одна вещь, которую она не получит, и это Бен.

— Верни его мне, — говорю я ледяным тоном.

Дерево остается неподвижным, неприступным. Я так легко не сдамся. Я дочь планеты. Я — Гайя, обретшая форму. У меня тоже есть сила. Достаточно силы, чтобы спасти его.

— Ты не можешь, блядь, вечно меня игнорировать, сука, — слова срываются с моих губ раскаленным металлом. — Верни его мне.

Почему я должна? — казалось, говорит ветер, смеясь, кружась вокруг меня, подхватывая мои волосы и бросая их мне в глаза. Я поворачиваюсь лицом к равнине, опираясь спиной о дерево.

— Потому что я твоя дочь. Я понимаю тебя. И я знаю, чего ты хочешь, потому что... — Я вспоминаю руки Бена на моей коже, его язык, пальцы и член внутри меня. Я вспоминаю лес, обвивающийся вокруг меня, когда я кончала. Я вспоминаю экстаз, превосходящий всё, что я когда-либо испытывала раньше, нарастающее удовольствие и непередаваемый обвал разрядки. Поклонение. Признание ощущается как очищение, как ужасная правда: — Потому что я хочу того же самого.

А-а-а, — произносит ветер. И что?

Я могла бы покинуть это место прямо сейчас, как это сделала моя мать. Я могла бы объявить Планету непригодной для жизни, опасной для человечества и закрытой зоной. ЕКЗ прислушалось бы ко мне. Это был бы уже второй случай исчезновения целой команды, и в такой ситуации обстоятельства не оставили бы без внимания. Может, мир обвинит меня в убийстве, как многие обвинили мою мать. А может, я выйду сухой из воды, и мне позволят прожить остаток жизни в покое.

Но в глубине души я знаю, что если уйду сейчас, мне никогда не спастись от Неё. Она — часть меня. Она отравит меня изнутри, преследуя в моих снах. И Она вернет меня, беспомощную перед Ее зовом. Тогда я могла бы остаться здесь, позволив забрать себя, прямо как их. Я могла бы стать единым целым с Планетой. Часть меня трепещет от этой мысли, зная, что я готова. Я женщина, но я также и Она. Бьющееся сердце всего живого здесь, нескончаемый голод, желание; грохот волн, разбивающихся о берег. Остаться было бы так просто. Или я могла бы сделать то, что сделала моя мать.

Я могла бы спасти единственное, на что мне не насрать, единственную душу, ради сохранения которой я готова на всё. И ради этого я могу заключить сделку.

— Послушай меня, пизда, — выдавливаю я сквозь зубы.

Ветер хлещет меня, дергая за куртку матери. Ветви дерева гнутся под порывами бури, листья улетают по ветру. Наверху собираются тучи во внезапном шторме, черные, с белыми краями. Она злится. Пытается поставить меня на место. Я ей не позволю.

— Верни мне Бена, невредимым, — кричу я, перекрывая шум ветра. — И ты получишь то, чего хочешь.

Впервые с тех пор, как мы прибыли сюда, начинает идти дождь. Тяжелые, хлещущие капли. Они обжигают кожу холодом, и я вынуждена присесть, вцепившись в корни дерева, чтобы меня не сдуло шквальным ветром. Она скорее утопит меня, чем выполнит эту единственную ебаную просьбу.

— Верни его мне! — кричу я, заглушаемая ливнем. — Верни его мне, и ты получишь их. Их всех. Мы вернемся на Землю, мы скажем ЕКЗ, что ты пригодна для жизни.

Я промокла до нитки, волосы прилипли к лицу. Куртка матери хлопает вокруг меня, словно пытаясь утащить в шторм. Я сбрасываю ее, и она взмывает в небо, растворяясь на фоне черных туч. Боль в плече исчезла. Я не чувствую ничего, кроме отчаянной силы, сходящей с меня, пока я кричу на Неё. Дождь испаряется, ударяясь о мою кожу. Я могла бы пробить в земле трещину, настолько широкую, что она расколола бы Планету пополам. Но даже это её бы не остановило. Только это может.

— На Земле миллиарды людей, — кричу я бурлящему небу. — Они придут сюда. Они колонизируют тебя. Если ты будешь терпелива, с годами они построят города. У нас есть технологии, инфраструктура, чтобы привести сюда миллионы. Мы сделаем тебя нашим новым домом.

Горло болит от крика в бурю. Боль в плече возвращается, и я ахаю, хватаясь за него ледяными мокрыми руками.

— Отпусти Бена, — бормочу я, и мои слова тонут в ветре, — и я обещаю, ты будешь сыта.