Бен протягивает руку, чтобы коснуться одного из цветков. Загипнотизированная, я наблюдаю, как кончик его пальца задевает нежные края бледных, как ночь, лепестков. Медленно, почти нерешительно, словно боясь, что он сбежит, цветок обвивается вокруг его пальца, а его стебель удлиняется, как цепкая лоза. К нему присоединяются другие цветы, букет оплетает его пальцы, пока вся рука не покрывается бутонами.

Издалека ко мне приходит мысль: Это то, что случилось с Джулианом.

Сделай что-нибудь, Джилл.

Но я не могу. Я тоже очарована. Кожа гудит, соски твердеют. Желание снова захлестывает меня, и я ничего не могу с этим поделать.

— Ты это видишь? — выдыхает Бен, и я отстраненно понимаю, что он не боится. Он в благоговении. — Цветы. Они такие красивые. Идеальные. Как на картине.

Эти слова возвращают меня к реальности. Всё приобретает резкость.

— Нет, — выпаливаю я, слезая с Бена и вскакивая на ноги, дергая цветы. Всё еще теплая сперма стекает по внутренней стороне моего бедра. — Не трогай его. — Я давлю мягкие лепестки в руках, в панике отрывая стебли, пока рука Бена не освобождается.

Я стою там, дрожащая, обнаженная среди ненавистных цветов.

— Джонс? — говорит Бен, всё еще полулежа в обожженной цветами траве, приподнявшись на локтях.

— Одевайся, — приказываю я, стараясь звучать смело, но голос предает меня. — Сейчас же. И не прикасайся к цветам.

Он хмурится, открывает рот, словно собираясь задать вопрос, но затем передумывает. Он один раз кивает и начинает подниматься. Я уже наполовину одета, моя куртка исчезла в зарослях цветов. Я смиряюсь с её потерей, сую ноги в ботинки, не утруждая себя шнуровкой. Как только ноги Бена оказываются в ботинках, а куртка повисает на одной руке, я хватаю его за руку и тащу обратно к лагерю.

Он послушно идет следом, всё еще одурманенный сексом или чем-то еще. Мне страшно даже думать об этом. Сердце отбивает стаккато в горле, и я отказываюсь думать о том, что было бы, не окажись я рядом. Если бы Бен остался один в траве.

И зачем я нас сюда привела?

По пути к палатке Джулиана он останавливает меня, сжимая мою руку и притягивая к себе.

— Джонс, что происходит?

Я смотрю на него снизу вверх.

— Мне нужно убедиться, что с Джулианом всё в порядке.

Он качает головой, моргая, вглядываясь в темноту.

— Эти цветы… Они появились из ниоткуда. Это было…

— Если ты скажешь «идеально, как на картине», я застрелю тебя из твоего же пистолета, — огрызаюсь я.

Его лицо становится серьезным.

— Я что-то пропустил?

Я хватаю его за воротник и притягиваю к себе, наслаждаясь его теплом, его запахом. Он удерживает меня своим взглядом, сладким и греховным, словно хочет позаботиться обо мне, словно хочет растерзать меня. Его зрачки всё еще немного расширены, немного слишком темные.

— Блядь, — шиплю я. Только не он. Оставьте его в покое. Почему не я вместо него?

— Что не так, Джонс? — спрашивает он, заправляя прядь моих волос за ухо. Он наклоняется, целуя меня в ухо. — Такая красивая.

— Бен, — говорю я, цедя слова сквозь зубы, стараясь оставаться спокойной, здравомыслящей, дееспособной. — Сделай одолжение, принеси мне немного воды? А я проверю Джулиана.

— Хорошо, — говорит Бен, моргая, и мне кажется, что его зрачки начинают сужаться.

Слава богу.

Он поворачивается, чтобы уйти.

— Не покидай лагерь, — добавляю я, ненавидя то, каким жалким и испуганным звучит мой голос. — Пожалуйста.

Он бросает на меня взгляд через плечо.

— Не волнуйся.

Я не хочу, чтобы он уходил, но мне нужно поговорить с Джулианом. Мне нужно узнать, что они знают о моей долбаной матери.

— Только поторопись.

Бен вскидывает руку в знак согласия и растворяется в ночи.

Палатка Джулиана пуста.

Я стою там какое-то время, надеясь, что они появятся передо мной. Надеясь, что я ошиблась, зашла не в ту палатку. Но я не ошиблась. А Джулиан исчез.

И тут я вижу её: его рация, брошенная на полу.

— Проклятье, Джулс. — Я наклоняюсь, чтобы поднять её, но что-то не так. Это не рация Джулиана. Это рация моей матери. Но как…

Мысль обрывается и растворяется в пустоте. Я верчу рацию в руке, и что-то привлекает мое внимание. Что-то, чего я не замечала до того, как забросила эту штуку под кровать. На боку рации, прямо на шве, в пластике вырезан треугольный паз. Сгорая от любопытства, я просовываю ноготь в шов. Возникает легкое сопротивление, а затем задняя половина рации поддается, отделяясь от остальной части устройства.

Я держу обе половинки на ладонях, их внутренности обращены ко мне: провода и батарейный блок, технологические кишки. Это моя мама сделала этот паз? Что я ищу?

И тут я вижу это — что-то на внутренней стороне задней панели рации. Что-то, чего, я почти уверена, там быть не должно. Я бросаю вторую половину рации; она с глухим стуком падает на брезентовый пол. Оторванный кусок армированного скотча удерживает два предмета на задней панели. Один — ярко-розовый и прямоугольный, кричащий в ночи. Другой — металлическая полусфера с бледным, пульсирующим светом в центре. Я отклеиваю скотч, беря предметы пальцами.

Я сразу понимаю, что это за полусфера. Одна её сторона липкая, предназначенная для крепления к любой поверхности, но она пробыла здесь тридцать два года. Клей ослаб. Если бы её не примотали к рации скотчем, она бы уже давно отвалилась. Не могу поверить, что она всё еще работает спустя столько времени, что часы Бена засекли её. Это маячок-локатор.

Во рту мгновенно пересыхает.

Я деликатно поднимаю двумя пальцами другой предмет, розовый прямоугольник. Это мини-кассета.

Мое сердце начинает биться чаще.

Это была кассета моей матери. Она оставила её с намерением, чтобы её нашли.

Для кого? Для меня?

— Джулиан? — произношу я дрожащим голосом. Что, это они её сюда положили? Как будто они прячутся под кроватью, готовые выпрыгнуть и заявить, что я участвую в шоу розыгрышей?

Я сажусь на койку, ломая голову. Мне нужен планшет, но он есть только у Бена. А он… подождите. Мои часы.

Я почти не дышу, вставляя кассету в крошечный отсек на моих часах. Экран мерцает и гаснет. Затем начинает воспроизводиться видео. И я сразу узнаю это место. Это лес. Звука нет; только зернистые, темные кадры извивающейся фигуры. Видео слишком мелкое, чтобы разобрать, кто это, но я знаю её.

Это Эндрюс.

И она опутана лозами, объята ими с головы до ног, подвешена в воздухе между деревьями, словно выставлена напоказ. Распята, боготворима, уничтожена. Лозы бурлят вокруг неё, и она содрогается. Агония? Экстаз?

Видео становится размытым, словно тот, кто снимает, быстро движется. А затем внезапно становится намного ближе. Я вижу её лицо, даже на некачественном видео на крошечном экране. Её глаза закрыты, голова запрокинута, рот широко открыт в чем-то, похожем на оргазмическое удовольствие.

Одинокий белый цветок распускается из её рта.

Видео снова дергается, затем обрывается.

Несколько секунд статической темноты, а затем начинается другая запись. На этот раз это водопад. Белый поток воды похож на соль или снег.

Видео обрывается.

Вот и всё.

Почти неконтролируемо дрожащими пальцами я извлекаю кассету и сую её в один из карманов. Меня поражает нечто, что я не могу отрицать. Я чувствую это нутром, в потоке своей крови, в самой своей ДНК: моя мать оставила эту кассету для меня.

Она оставила рацию для меня. Она знала, что у неё будет ребенок, такой же, как она. И она каким-то образом знала, даже если бы сделала всё возможное, чтобы остановить её, будь у неё такая возможность, что однажды её дочь вернется сюда.

Торопливо и неуклюже я зашнуровываю ботинки. Нет времени брать куртку, нет времени на фонарик. Я знаю, куда мне нужно идти дальше. К водопаду.