В течение следующих трех дней мы втягиваемся в рутину. Мы просыпаемся, завтракаем, а затем отправляемся в дикую природу Планеты. Мы никогда не уходим далеко — в конце концов, мы можем передвигаться только со скоростью пешего шага. Но как только мы проведем оценку, со временем сюда прибудет больше людей, а затем еще больше, пока вся планета не будет нанесена на карту и не разделена на категории: «Пригодная для жизни», «Непригодная для жизни», «Прочее». Целых три дня мы тщательно избегаем темы моей мамы. Целых три дня Джулиан меня не бесит.

Кажется, будто красота Планеты делает нас мягче, успокаивает. Я обнаруживаю, что трудно злиться, погрузившись на километры в море травы, чувствуя почву под ногами и прижимая обе ладони к коре дерева. Трудно думать о рации моей матери, когда опускаешь босые ноги в ледяную талую воду ледника, ахая от этого ощущения, и визжишь, когда Дарси брызгается и убегает со смехом.

За эти три дня внутренний мрак Дарси рассеивается. Я вижу это по тому, как она улыбается траве, обвивающей ее пальцы. Я вижу это по тому, как она дышит, наблюдая за стаей птиц, направляющейся к далеким заснеженным вершинам.

Дни стоят славные, тихие. Мы смеемся, сидя в траве, которая настолько высока, что образует вокруг нас нечто вроде сферы, укрывая от солнца. Она дразнит меня насчет Бена. Я делаю вид, что смущена. Но здесь, под этим небом, в окружении всего живого, я не могу злиться. Это почти невозможно. Здесь всё слишком новое, лучезарное и настоящее.

Даже Джулиан и Бен, кажется, находят общий язык. Каждое утро они тренируются с пушкой, и каждое утро Бен отказывается позволить Джулиану брать ее с собой в поле. Они возвращаются из своих вылазок в лес, шутя и смеясь.

Мы с Беном не проводим много времени вместе, по крайней мере, наедине. Вероятно, он слышал мелкие комментарии остальных, видел, как Дарси бросает на меня понимающие улыбки, когда мы рядом. И его проще избегать, сосредотачиваясь на работе, на изучении растительных клеток под микроскопом. Проще просто притворяться, что я не чувствую острого, томящего укола желания прямо в груди каждый раз, когда он на меня смотрит.

Впрочем, это нормально. Планета — вот почему я здесь. Она — причина, по которой я изучала ботанику, по которой настаивала на этой миссии, по которой записалась в добровольцы. У нас может всё получиться. Это может быть то самое место. Возможно, думаю я, это спасение человечества.

Я не вспоминаю о матери, пока не оказываюсь на своей койке, закрыв глаза навстречу ночи. Я стараюсь не думать об Эндрюс или о том, что видела в глазах матери, когда она говорила о своей возлюбленной. Но Эндрюс всё равно приходит ко мне во снах. И в эти мучительные, невыносимые моменты, когда я свешиваюсь с края койки с рвотными позывами, а мои простыни насквозь пропитаны холодным потом, я задаюсь вопросом: а не это ли и есть настоящая реальность.