Крик Коровина совпал со звоном пожарного колокола откуда-то издалека. Так обычно возвещают о пожаре, но сейчас это могло означать только одно — бойцы на постах воздушного наблюдения, оповещения и связи обнаружили приближающиеся самолёты противника.

Как раз в тот момент, когда на аэродром вернулось на дозаправку дежурное звено.

— Бегом! — крикнул я и рванул к стоянке самолётов.

Мой борт под номером 23 должен быть уже заправлен. Следом за мной выбежал из курилки и Коровин, резво перепрыгнув через ящики рядом со штабом полка.

Суета началась неимоверная. Со всех сторон громкие команды занять места в окопах. Техники едва натянув ботинки и комбинезоны, устремились к самолётам, а из штабной палатки выскочил Батя, без гимнастёрки и со шлемофоном на голове.

Гул двигателей нарастал. Я пробежал сотню метров, а пара наших И-16 из дежурного звена уже запустилась. Самолёты моментально начали выруливать для взлёта. Один из них уже поднял хвост и начал разбег по полю. Вижу, что он вот-вот оторвётся.

— Отворачивай! Отворачивай! — кричал на ходу Резников, махая руками.

Он, конечно, хотел, чтобы его лётчик услышал. Но это было невозможно.

До наших самолётов оставалось ещё метров 300. Параллельно со мной бежал и ефрейтор Петров. Он был в одной майке и на ходу пытался натянуть сапог.

Я бросил взгляд на лётное поле. Первый самолёт оторвался от земли, поднимая за собой шлейф влаги после дождя. Следом второй. Оба лётчика начинали убирать шасси.

— Да отворачивай! — надрывался Батя, бежавший чуть сзади меня.

В этот момент с западной окраины поля прозвучал громкий треск. Над кронами деревьев показалась тёмная точка. Буквально в 30–40 метрах от земли. Это был первый немецкий самолёт, от которого рой снарядов устремился к первому взлетающему И-16. Несколько попаданий и И-16 мгновенно загорелся, свалился на правое крыло и взорвался, врезавшись в землю.

Второй И-16 тоже оказался под обстрелом. Его носовую часть объяло пламенем, и он взорвался едва оторвавшись от земли. Горящие обломки упали на поле, и их разбросало вдоль всей грунтовой полосы.

Со всех сторон началась стрельба наших бойцов. Недалеко от стоянки «заработала» установка М4 из четырёх спаренных пулемётов Максим.

Но немецкие самолёты будто бы и не заметили стрельбу красноармейцев из траншей. Произошёл ещё один взрыв где-то за спиной. За ним следующий, а потом ещё один.

Потянуло запахом гари и бензина. Среди леса вспыхнул пожар, а за ним ещё один столб огня поднялся вверх, опалив деревья.

— Склад ГСМ! Убирайте машины! Машины убирайте, — раздался крик.

Сквозь деревья я увидел, как на стоянку техники пикирует ещё один самолёт немцев. Как раз туда, где стояли наши самолёты. Можно к ним успеть, но тогда мы — трупы.

В этот момент слева я увидел глубокую щель. До неё было каких-то пару метров…

— Сюда! — выкрикнул я.

Словно защитник в американском футболе, я снёс комэска с ног, и мы с ним вместе упали на дно траншеи.

— Михайлов, зараза!

— Лежать, командир! — придавил я Василия Ивановича.

Оттого, что комэска и я погибнем рядом с самолётом, лучше не будет. И полк это тоже не спасёт.

Рядом с нами приземлился и моторист Иванов, а следом за ним и «вооруженец» Петров. Мы пригнулись, когда немецкий самолёт выпустил залп из всех огневых точек.

Я слегка выглянул и увидел, что загорелись два самолёта, но не наши. Это были так называемые «доноры». То есть те самолёты, которые не летали и с них просто снимали необходимые агрегаты для других И-16.

Но огонь моментально объял и недалеко стоящий И-16. Тот самый, к которому бежал Батя. Но командира тоже в последний момент техники со стоянки буквально втолкнули в траншею.

— Надо в самолёт сесть! Живее, Михайлов, — крикнул Коровин и начал вылезать из окопа.

Только я собрался сделать то же самое, как услышал хлопок. Следом треск и шелест. Будто сотни летучих мышей захлопали крыльями.

Как только я выглянул из окопа, сразу заметил множество тёмных точек над землёй, похожих на стаю птиц. Время буквально остановилось, а сама стая приближалась к земле.

О таких боеприпасах я знал не понаслышке.

— Надо бежать… — повторил Коровин, наполовину выбравшийся из траншеи.

— Куда⁈ Лежать! — крикнул я и потянул комэска вниз.

И тут раздалась серия хлопков. Они слились в один сплошной грохот и серию разрывов. Это те самые кассетные бомбы, которые несут главную опасность для живой силы и техники. Были слышны громкие взрывы, а потом вновь над аэродромом загудели мессеры.

Пока они не сбросили ещё кассетных бомб.

— Бежим. Иванов и Петров тоже, — громко сказал я, подтолкнув вперёд Коровина.

Мы выбрались из окопа и рванули к нашим И-16. Коровин через несколько десятков метров отвернул вправо к своему борту. Его техник был ранен или корчился от боли, не успев добежать до самолёта. Так что запускать борт убежал Петров. Через несколько секунд он стоял в готовности крутануть стартер.

Иванов, обогнав меня, уже тоже стоял в носовой части и готовился раскручивать стартер на моём борту. Удивительно, что эти два самолёта — мой и комэска, не пострадали.

— От винта! Контакт! — крикнул я, быстро заскочив в кабину и переведя тумблер Магнето в нужное положение.

— Есть контакт! — ответил Иванов и начал накручивать стартер.

Счёт идёт на секунды, но по-другому двигатель не раскрутить. Я быстро накинул ремни и застегнул их. Ефрейтор продолжал крутить стартер. Ему нужно было раскрутить внутренний маховик до необходимых оборотов.

— Давай-давай! — приговаривал моторист, пока крутил рукоятку.

В это время очередной Мессершмитт показался над лесом. Он был уже почти над лётным полем. Совсем немного и он откроет огонь по стоянке.

И тут маховик стартера издал характерный вой, и моторист Иванов резко дёрнул специальный трос сцепления. Винт стронулся с места и начал вращаться.

В этот момент я резко передвинул сектор газа на рычаге управления двигателем. Раздался оглушительный рёв, и двигатель запустился.

Самолёт сорвался с места и начал разгоняться. В это время я одной рукой накинул шлемофон. Застёгивать его времени нет. Достаточно и этого.

Разгон шёл медленно. У меня на взлёт времени очень мало. Чувствую, как сердце забилось быстрее, а во рту пересохло. Я повернул голову вправо и увидел, как первый мессер отворачивает на меня.

Двигатель гудит, но даже сквозь шум я слышу, как противник открывает огонь из пушки. Снаряды попадают рядом или перед самолётом, поднимая вверх комки тёмной земли.

Теперь только взлетать… поперёк поля. Времени на прогревы и руление нет.

Я отклонил от себя ручку управления, хвост поднялся, а И-16 быстро набирал скорость. И тут воронка!

В последний момент успел дать правую педаль и отвернуть в сторону. Следом ещё одна! Снова меняю направление, чтобы не въехать в яму. Обороты вышли на значение 2000.

Обзор застилал густой чёрный дым от горящих И-16 на полосе. Скорость на указателе росла. Уже 120… 130, но впереди густой лес. Поле заканчивается.

Надо взлетать! Скорость 150! Тяну ручку управления на себя, но двигатель начинает «плеваться» маслом. Ещё усилие и… есть отрыв!

Сразу даю правую педаль и разворачиваю самолёт вправо. Скорость почти не растёт, шасси убрать возможности нет, а прямо по курсу начинают мелькать трассеры.

Под крылом проносятся макушки деревьев. Ещё немного и я их могу зацепить и тогда самолёт не удержать.

Продолжаю разворот. Тело вжимает в кресло, а перегрузка начинает давить на тело даже на такой малой скорости.

В этот момент передо мной оказывается один из немецких истребителей. Он быстро проскакивает на большой скорости.

Следом за ним ещё один. И вот он как раз на линии огня. Даже с небольшим упреждением. Надо атаковать сейчас, иначе он уйдёт на вертикаль. Его силуэт заполнил весь прицел. Дальность меньше 100 метров.

Двумя пальцами жму на гашетки пулемётов и выстреливаю залп из всех четырёх ШКАС. И-16 и так был неустойчив, а после мощного залпа он завибрировал ещё сильнее. Ощущение, что вот-вот и развалится «ишачок».

Хлопок и яркая вспышка в воздухе. Видно, как от немецкого самолёта отрываются части крыла, а из мотора начинает хлестать чёрный шлейф. Мессершмитт объят пламенем и падает на край лётного поля, взрываясь на земле.

Начинаю смотреть по сторонам, стараясь убрать шасси. Мне для этого нужно чуть больше 10 секунд. Ручку управления перекладываю влево, поворачивая лебёдку уборки шасси.

Я бросил взгляд на уходящих от аэродрома мессеров. Никто уже не атаковал, а только набирал высоту и удалялся на запад. Но один остался.

Его как раз сейчас преследовал наш И-16. Похоже, что это Коровин. Настроить связь возможности нет. Придётся подойти к нему самостоятельно.

Я развернул самолёт, пройдя над самыми верхушками деревьев. И тут же увидел в зеркале тёмный силуэт. Он был прямо на самом хвосте у меня.

Времени уйти в сторону нет. Надо маневрировать.

Я резко взял ручку управления на себя. Обороты несколько прибрал. Нос слегка задрался, скорость упала, но на вертикаль мне уходить не надо. Тут же я отклонил правую педаль и ручку влево.

Сердце вот-вот должно было выскочить от такого маневрирования. Когда висишь, даже на мгновение, вниз головой, сил нет чтобы дышать. Я буквально повис на ремнях. И тут ещё немецкий истребитель проскочил мимо меня! Но так и было задумано, чтобы уйти с линии огня.

Я закончил манёвр и тут же начал выравнивать самолёт. Сектор газа перевёл в крайнее положение, чтобы не свалиться в штопор на малой скорости.

Теперь уже я у противника на хвосте. Немецкий истребитель передо мной и почти уже в перекрестии прицела. Пальцы вновь лежат на гашетках.

Залп из всех пулемётов. Самолёт затрясло, а пули веером высыпали вперёд. Но всё зря.

Мессер успел выполнить «горку» и набрать высоту. На вертикали с мессерами биться на И-16 нельзя. И, похоже, что этот немец бой закончил.

Я выполнил проход над лётным полем и встал в круг над аэродромом. Следом и Коровин начал выполнять такой же манёвр. Была вероятность, что немецкие самолёты появятся вновь, но уже начинало темнеть. Эффекта внезапности у них не было. Да и удар для них оказался успешным.

Я повторил проход над нашим лётным полем, и обнаружил множество воронок. Чтобы сесть, придётся очень сильно постараться.

Как раз сейчас мне было видно, что пара десятков человек с лопатами начинает быстро забрасывать несколько воронок, чтобы дать нам возможность сесть.

Сама роща была затянута чёрным дымом. Немецкие истребители попали как раз туда, куда им и надо было — в склад бочек с топливом, которые ещё не успели закопать в лесу.

Через 20 минут над лётным полем взмыла зелёная ракета. Теперь нам можно было заходить на посадку.

Когда я зарулил на стоянку, меня вышли встречать всё те же моторист Иванов и «вооруженец» Петров. У первого была замотана правая рука, а второй хромал на левую ногу. Я остановился и медленно начал отстёгиваться.

— Хорошо вы их, товарищ младший лейтенант, — сказал мне Иванов, когда залез на подножку слева и начал помогать мне выбираться из кабины.

— Повезло мне. Особенно когда взлетел. Ещё бы немного, и всё, — ответил тяжело, выдыхая от усталости.

— Капитан Коровин тоже сбил одного, — сказал Иванов.

— Видел. Скажи, погибших много? — спросил я у моториста, но он только опустил голову.

Похоже, что не только двоих лётчиков мы потеряли сегодня. Я вылез из кабины и поблагодарил Иванова.

Но дальше я не пошёл. Передо мной открылась картина полной безнадёги. Все самолёты, кроме моего самолёта и борта Коровина были разбиты. У большинства весь фюзеляж был в пробоинах, а какие-то И-16 уже тлели. Похоже, что их даже не тушили.

В этот момент ко мне подошёл Коровин. Вид у комэска был уставший и растерянный. По сути, из наших трёх полков мы теперь и одного собрать не можем.

— Вот и наш полк… «закончился», — махнул Василий Иванович рукой и утёр лицо тыльной стороной ладони.

Мы пошли с капитаном в направлении штаба. По всему расположению были разрушения. Полковая радиостанция была повреждена. Тот самый связист Сангаджиев уже ходил и искал с коллегами обрыв проводов.

У дальней палатки, которая являлась санчастью, уже толпились раненные, которых не успевали принимать врачи.

Вокруг стоял запах пожарищ, медикаментов и сгоревшего пороха.

У самого штаба стоял командир полка Резников. Вид у него был задумчивый, гимнастёрка расстёгнута, а сам он измазан в копоти.

— Товарищ командир, капитан Коровин и младший лейтенант Михайлов… — подошёл к нему мой командир эскадрильи, но Алексей Семёнович его прервал и пожал руку.

— Хорошо взлетел, — тихо сказал Резников.

— Как учили.

Алексей Семёнович подошёл ко мне и тоже поблагодарил за вылет.

— Откуда такой манёвр? Когда успел научиться? — спросил у меня Резников, намекая на мою «кадушку» в последней атаке.

Ну не говорить же командиру полка, в каком учебном полку и на каком самолёте меня этому научили.

— Да как-то произвольно получилось. Пару раз пробовал во время полётов. Вот решил применить. Другого варианта сманеврировать не было.

Резников кивнул и похлопал меня по плечу.

До самой глубокой ночи мы собирали всё, что ещё могло нам пригодиться на войне. Два уцелевших И-16 решено было утащить вглубь леса и укрыть там максимально. Для подготовки их к вылету, потребуется не меньше тридцати-сорока минут, чтобы они оказались перед лётным полем.

Когда работы были закончены, все разошлись на отдых. Наконец-то для меня этот очень длинный день заканчивался.

— Ну всё, Андрей. Пошли отдыхать. Сейчас ещё поужинаем и спать, — позвал меня за собой Храмцов, когда мы шли от склада вооружения.

Задача стояла ещё больше рассредоточить ящики с патронами и снарядами по всей площади леса. Но оказалось, что есть у нас ещё и реактивные снаряды РС-82 и достаточное количество бомб. Правда теперь нам их особо и вешать не на что.

— Сегодня это твой третий сбитый? — спросил у меня Виталик, когда мы прошли мимо санчасти.

— Не знаю. Официально ведь никто подсчёт не ведёт. Да и какой в этом смысл. Нам теперь и летать не на чем, — ответил я, закидывая гимнастёрку на плечо.

— Смысл есть. Вон по радио сегодня сколько всего рассказывали о наших бойцах. Может и о тебе расскажут.

— Ну да. Пришлют сюда военкора, и он у меня интервью возьмёт.

Глаза, если быть честным, слипались. Усталость была капитальная. События сегодняшнего дня тянули как минимум на однотомник рассказов. Не представляю, что ещё может для меня судьба подбросить завтра.

Теперь осталось узнать, где же спят лётчики в июне 1941 года. Вряд ли нас увезут куда-нибудь в деревню в отдельные «коттеджи».

Я шёл за Храмцовым и оказался рядом с такой же палаткой, как и та что использовалась в качестве штаба. Справа на дереве был небольшой умывальник, а слева деревянный стол с лавками. На нём стояла керосиновая лампа, освещавшая лица всех сидящих.

Стоило нам с Храмцовым подойти ближе к столу, как ко мне тут же подскочили двое. Хоть у меня голова и раскалывалась, но своих подчинённых узнал из памяти моего предшественника.

Передо мной стояли Евгений Вихров и Вячеслав Булкин. Оба чуть младше предыдущего Михайлова. К тому же ещё и в звании сержантов.

Не повезло ребятам, что попали под знаменитый приказ Наркома обороны Тимошенко 1940 года, которому в войсках дали название «лучший друг лётчиков».

Именно он закрепил порядок, что из лётной школы выпускались не лейтенантами, а сержантами.

— Командир, вы как? Весь день пытались с вами поговорить. Да у вас то беседа со старшим оперуполномоченным из дивизии, то вылет на задачу. Теперь… это вот, — развёл руками один из ребят.

Это был Женя Вихров. Невысокого роста парень с огромными ладонями, похожими на сковородки. Насколько я помнил, в воздухе он частенько отрывался от меня и не поспевал за действиями звена. Ну или тройки, как по моему мнению, это правильнее называть.

— Да, сегодня был трудный день. Что касается налёта, то это война, товарищи. Немец — враг коварный и сильный… Ты куда смотришь? — спросил я у второго лётчика моего звена.

Моё внимание привлёк Слава Булкин.

Точнее он был как будто не с нами. Этот парнишка был заметно выше меня и весьма смешно выглядел. Смотрел в сторону и… ковырялся в носу. Особенно сейчас, когда свой указательный палец настолько засунул в одну ноздрю, что он у него вот-вот вылезет через другую.

— Слава, ты там нефть найти хочешь? — спросил я и Булкин тут же повернулся к нам.

— Виноват, товарищ командир. Зачесалось, — ответил Булкин.

— Это у него нервное, Андрей Николаевич, — сказал Вихров.

Я кивнул и сказал ребятам, что проголодался и хотел бы поесть. Оказалось, что Булкин взял для меня сухой паёк, а также предложил налить чай. От такого обслуживания грех было отказываться.

Я быстро умылся и сел за стол. Запах хлеба на голодный желудок был просто феноменальный. Я прям почувствовал, как скрутило живот в предвкушении ужина.

— Приятного аппетита, командир, — пожелал мне Булкин.

— Спасибо, Слава, — ответил я и зачерпнул ложкой тушёнку.

Только я поднёс её ко рту, как все за столом поднялись. Пришлось вставать и мне. К нам пришёл командир полка, неся в руках какой-то конверт.

— Сидите. Тебе, Михайлов, разрешаю продолжать трапезу, — сказал Резников.

— Спасибо, — ответил я, но пока что командир перебил мне весь аппетит.

Резников снял фуражку и сел во главе стола. Он положил перед собой конверт и посмотрел на каждого.

— Всё вы видели. И всё вы понимаете. 139-й полк не имеет возможности выполнять поставленные задачи. Как это не могут сделать ни 213-й полк, ни 112-й, чьи лётчики сидят за этим столом.

Начало выступления командира совсем нерадостное. Похоже, командование фронта приняло какое-то решение.

— Посему, приказ Командующего ВВС фронта: через два часа быть готовыми к убытию в тыл. Все три полка следуют на переформирование.