Движение к аэродрому мы начали сразу. Никто из отряда Мальцева не сопротивлялся временному задержанию и сразу же отдали оружие. Тем более что и сил у моих попутчиков особо не было.

Сам же лейтенант уже окончательно выдохся и ему были сделаны носилки из подручных средств. Сейчас его несли четверо бойцов, а Рогов и ещё один солдат шли в окружении представителей охранения аэродрома.

Меня же в это время сопровождал товарищ младший политрук. Из воспоминаний предыдущего Михайлова я понял, что этого парня зовут Вилор Руднев. В 139-м истребительном авиаполку он был прикреплённым оперативным работником. Ничего плохого о нём в памяти моего предшественника не всплывало.

— Как себя чувствуете, Андрей? Ничего не болит? Травм нет?

— Всё хорошо. Повезло.

Руднев бросил на меня оценивающий взгляд и достал из кармана Вальтер-ППК, который я снял с погибшего немецкого лётчика.

— Трофей! Вы не против, если он пока у меня побудет? — произнёс Вилор.

— Пользуйтесь, — ответил я.

Младший политрук усмехнулся и перещёлкнул предохранитель на правой стороне пистолета. Для чего это было сделано, понятия не имею. На нервы он мне так всё равно не подействует.

— Как же так получилось, что вы и без травм, и без царапин да на своих двоих шли к себе в полк? А, Михайлов⁈ — спросил у меня Руднев.

Сказать сейчас о том, что это высшие силы так распорядились, значит, прослыть как минимум сумасшедшим. Никто не поверит, а уж представители 3-го управления Народного комиссариата обороны тем более.

— Банально повезло, Вилор, — ответил я.

— Обращайтесь по Уставу, товарищ младший лейтенант. Мы с вами не такие уж друзья, — быстро выпалил Руднев, щёлкнув предохранителем Вальтера и убрав пистолет в карман своих галифе.

А ведь сам недавно меня по имени называл. Сейчас же моментально «дистанцию» разорвал, товарищ младший политрук. Я и забыл, что его звание соответствует лейтенанту РККА.

— Согласен. Таких друзей за одно место и в музей, — спокойно проговорил я.

— Это… вы о чём? — переспросил Руднев.

— Мысли вслух, товарищ младший политрук, — ответил я.

Работа у коллег Руднева серьёзная и не самая приятная. У них даже такого слова, как «доверие» в лексиконе нет. Особенно в самом начале войны «шпиономания» была повсеместно. Но нельзя отрицать того факта, что их работа была важна.

— И где вы нашли этих паникёров? — продолжил спрашивать товарищ Вилор.

— Я не видел среди отряда лейтенанта Мальцева паникёров.

— А ну, стоять! — отдёрнул меня за плечо младший политрук.

Сделал он это не особо сильно, поскольку силёнок в Рудневе было немного. По сравнению со мной он был щуплым. Но уж очень злобно выглядел он в эту минуту.

Только я развернулся, как сразу же встретился взглядом с Вилором. Его глаза налились кровью, а зубы сжались до скрежета. А ведь начинался наш разговор достаточно спокойно.

Даже сержант Клинков подошёл к нам ближе, готовясь разнимать. Видимо, он знал о каком-то конфликте между Вилором и моим предшественником.

Да и не мог просто так представитель 3-го управления наброситься на меня. Дело было бы подсудным.

— Отвечайте на вопрос, — проговорил младший политрук.

— Мы уже на допросе, товарищ Руднев? — переспросил я.

— Я вам сказал, отвечайте, гражданин Михайлов, — сказал младший политрук, буквально сквозь зубы.

Ещё и сделал акцент на слове «гражданин». Мол, уже мы с ним и не товарищи.

— Отвечу, когда вы моё плечо отпустите, — произнёс я.

Руднев разжал кулак и опустил руки. Он разглядывал меня, пытаясь вызвать на ещё какие-то эмоции. Но сам пытался успокоиться. Сделав вдох и выдох, Вилор поправил фуражку и убрал руки за спину, широко расставляя при этом ноги.

— Не утруждайтесь. Ответите товарищу старшему политруку Совину. У меня есть, кем ещё заняться. Но я про вас помню, гражданин Михайлов. Продолжаем движение, — проговорил Руднев и указал мне направление.

Дальше мы с младшим политруком шли в полном молчании. Зато меня догнал сержант Клинков и начал рассказывать о положении дел в полку.

— Третий день весь личный состав почти не спит. «Батя» сам из кабины не вылезает. На Рябовке три полка собрали. С нашего 139-го самолётов осталось штук 7–8, а задачи приходят и приходят, — шепнул мне Борис, но тут же обернулся.

Вилор Руднев шёл позади меня. Я ментально чувствовал, что мою спину младший политрук прожигает своим взглядом. Так что Боря говорил тихо.

Тут я вспомнил, что мой предшественник — командир звена. Значит, у него были подчинённые.

— А где мои ведомые? Ну, Вихров и Булкин, — спросил я, припоминая, какие фамилии называл мне Борис в первую минуту встречи.

— Они прилетели в Рябовку. Живы остались. Сейчас в полку. Они про вас и рассказали «Бате».

При этом слове Вилор Руднев прокашлялся. Я посмотрел на него и увидел, что это прозвище его раздражало.

Похоже, что «Батей» в 139 м полку между собой весь личный состав называл командира полка. Значит, он весьма уважаемый человек. Не каждому дают такое прозвище.

— А ещё «Батя»… — продолжил Борис, но договорить не успел.

— Прекратить разговоры, Клинков. Забыл, как командира полка зовут⁈ — оборвал Руднев сержанта.

— Есть, товарищ младший политрук.

На этом и с Борисом у меня разговор закончился. Как раз к этому моменту мы уже подошли к расположению полка. И оно явно отличалось от того, что я мог видеть в кино.

Среди деревьев и выставленных наскоро палаток кипела лихорадочная работа. Мы прошли мимо группы солдат, которые с трудом выкатывали из кустов тяжёлые 200-литровые железные бочки с авиабензином Б-78, если судить по маркировке.

— Живее давай! Нам ещё пять самолётов заправить надо, — кричал солдатам крупного вида авиатехник, натягивая на большую голову пилотку.

Красноармейцы в это время закатывали по двум доскам бочки в кузов знаменитой «трёхтонки» или ЗИС-5.

— Замша где? Я как тебе без неё заправлю, — громко кричал техник, выговаривая одному из бойцов.

— А помпы нет, товарищ сержант. Забрали и не отдали.

— Значит вёдрами будем таскать. Живее кати бочки!

Вот она работа техсостава в первые дни Великой войны. Не думал, что придётся увидеть это вживую.

Недалеко от этой группы несколько человек грузили в другую машину железные бидоны с надписью «Яд». Похоже, что это специальная этиловая жидкость Р-9, которую добавляли в основное топливо. Это делалось для повышения октанового числа бензина.

А вот дальше я увидел и самолёт.

Чуть дальше по просеке несколько техников в измазанных комбинезонах и два человека в кожаных шлемофонах, выталкивали к лётному полю укрытый ветками истребитель.

Это был И-16 или, как его звали советские лётчики, «ишачок». По своим размерам он был совсем маленьким и не чета будущим сверхзвуковым истребителям. Выглядел он как игрушечный автомобиль в парке аттракционов.

Даже издалека можно было разглядеть его бочкообразный фюзеляж и капот со звездообразным двигателем М-63. Я знал, на что способен этот верткий «ишачок». Манёвренность у него была отличная, а вот по скоростным характеристикам он, естественно, уступал Мессершмиттам. И, конечно, к 1941 году И-16 морально устарел, как бы его не модернизировали.

А ещё я взглядом «зацепился» за одну важную деталь. От штыря за прозрачным козырьком кабины тянулся тонкий трос к килю. Это говорит о том, что на этом борту стоит полноценная двусторонняя радиостанция. В начале войны это не было нормой в ВВС РККА.

Для лета 1941 года основным способом общения и передачи команд в бою были покачивания крыльями.

— Быстрее! Быстрее! Только что с ВНОСа доложили, что наблюдали пролёт в сторону Могилёва, — бежал один из лётчиков к техникам, которые грузили бочки в ЗИС-5.

Он на ходу застёгивал комбинезон, а шлемофон и вовсе уронил, когда пробежал мимо нас. «Кожаная шапка» упала как раз передо мной, и я решил поднять её.

— Уронил, — крикнул я пробежавшему лётчику.

Парень тут же развернулся ко мне и подбежал.

— Спасибо… Андрюха! Живой! Мы ж… тебя… уже ж, — бросился ко мне этот лётчик, крепко обнимая и похлопывая по спине.

Так меня давно не обнимали. Дыхание даже перехватило.

А в это время над лесом взметнулась вверх ещё и зелёная ракета. Видимо, очередной группе самолётов дали разрешение на взлёт.

— Да… я ж… живой же, — кряхтел я, когда мой нынешний коллега оторвал меня от земли.

— Товарищ Коровин, поставьте гражданина Михайлова на место, — возмутился Руднев, подойдя ближе.

— Ай нет, товарищ младший политрук! Я своего лучшего командира звена никуда не отпущу. Двоих сбил! Лучший в полку и живой остался! — отвечал ему Коровин.

Наконец, он поставил меня на землю, и я смог рассмотреть этого человека. По званию он старше меня. Передо мной стоял капитан. Комбинезон не был полностью застёгнут, и я смог увидеть на груди орден Красной Звезды и орден Ленина. А ещё — звезду Героя Советского Союза.

Был он плотного телосложения. Лицо округлое, но настолько доброе, что мне этот Коровин напомнил плюшевого медведя. И вновь включилась память моего предшественника.

Передо мной был капитан Василий Иванович Коровин. А для Михайлова он был не кто иной, как командир эскадрильи.

— Здравствуйте, товарищ командир! — поприветствовал я Коровина, который ещё продолжал обнимать меня за плечи.

Чуть не забыл, что в это время по Уставу никаких «Здравия желаю» не было.

— Товарищ Коровин… — попытался его поправить Руднев, но комэск только отмахнулся от него.

— Ай, ладно тебе! Так, Михайлов, после вылета поговорим. Мыться, питаться и готовиться. Увидимся! — воскликнул капитан и побежал дальше.

Вот и с командиром эскадрильи познакомился. И, судя по недовольному лицу Руднева, он не ожидал такого отношения.

— Младший лейтенант Михайлов со мной. Раненных — в санчасть. Остальные — в помощь техсоставу, — проговорил младший политрук и повёл меня к одной из палаток.

Это и был тот самый штаб. Он располагался в густом ельнике, чтобы его было сложно обнаружить с воздуха. Ну и сам по себе штаб был простой армейской брезентовой палаткой.

Однако, приняты были и соответствующие меры маскировки. Палатка была установлена в глубоком прямоугольном котловане. Это нужно было для защиты от осколков.

Сверху палатку накрывала маскировочная сеть, утыканная сосновыми ветками. К штабу со всех сторон тянулись полевые телефонные кабели, а у входа переминались с ноги на ногу двое часовых с винтовкой СВТ-40.

Только мы подошли к штабу, как из палатки вышел тот самый старший политрук. Воротник у него был расстёгнут, да и выглядел он уставшим, хоть и был в чистой наглаженной форме.

— Товарищ старший политрук, мной был задержан гражданин Михайлов.

Гладковыбритое лицо Совина не выражало эмоций. Он только прищурил свои серые глаза, но ничего не ответил Рудневу.

А в это время из палатки донёсся резкий, металлический трезвон. Так обычно звонят полевые телефоны.

— Да! Нет, всех уже подняли. Нет у меня связи со штабом дивизии. Да я понимаю, но нет ни одного самолёта. Я вообще не начальник штаба… да, товарищ подполковник! — услышал я голос из палатки.

— Нет самолётов. Товарищ… Да, командир 213-го полка погиб. И заместитель его тоже погиб. Я — командир эскадрильи… есть, — говорил ещё кто-то.

Ситуация, конечно, серьёзная. Если на одном аэродроме собраны остатки трёх полков, то совсем всё плохо. У немцев сейчас в воздухе господство если не полное, то весьма серьёзное.

— Товарищ Совин, предлагаю провести допрос Михайлова. Считаю необходимым установить обстоятельства потери доверенной ему машины и как он выходил из окружения.

В этот момент Руднев снял фуражку и подошёл вплотную к Совину. Младший политрук решил что-то нашептать старшему оперуполномоченному из дивизии.

— Я подозреваю, что он был на вражеской территории.

Совин кивнул и остановил взгляд на мне.

— Сейчас и не поймёшь, где вражеская территория. Ладно, идите, товарищ Руднев, — сказал хриплым голосом Совин.

— Есть, товарищ старший политрук, — ответил ему Руднев, приложил руку к головному убору и развернулся, чтобы уйти.

Только он отошёл на несколько шагов, Совин внимательно посмотрел на меня.

— Заходи, Андрей Николаевич. Побеседуем, — сказал старший политрук и вошёл в палатку.

Я на секунду задержался, заметив, как двое бойцов грузят в одну из «полуторок» деревянные ящики. Машина как раз стояла позади палатки. Похоже, что Рябовка вскоре будет оставлена представителями Третьего управления Народного Комиссариата Обороны.

Я вошёл в палатку следом за старшим политруком, отодвигая брезентовый полог на входе. Только сделал шаг во внутрь, как тут же мне в нос «ударил» уже иной запах. Это уже не тот аромат аэродрома, что был снаружи.

Внутри палатки было душновато и стоял стойкий запах табачного дыма. Также ощущался аромат сургуча и оружейной смазки. Дневной свет не пробивался внутрь. Поэтому на массивном деревянном столе горела керосиновая лампа «Летучая мышь», отбрасывая на брезентовые стены длинные тени.

Рядом с одним из столов стояли старший лейтенант и капитан. Каждый буквально «висел» на телефонных аппаратах УНА-И, разговаривая с различными абонентами.

— Вылетел с группой. Да. Я вас понял, но у нас все в воздухе. Нет, не можем дать прикрытие. Я… я… алло! Что за… связь, где⁈ — крикнул старший лейтенант, и в палатку проскользнул ещё один человек.

Тут же он стал смотреть провода и трубку индукторного телефона. Два командира только взглянули на меня, но тут же вернулись к своим делам.

— Что… да говори чётче! Понял, взлетели, — проговорил капитан, положив трубку аппарата модели УНА-Ф.

Совин не стал задерживаться на входе и направился в дальнюю часть палатки.

— Пойдём в моё помещение, — позвал меня за собой Совин.

Мы зашли за большую ширму, которая отгородила нас от остальных.

В углу стоял тяжёлый металлический ящик-сейф, выкрашенный в тёмно-зелёный цвет. Он был закрыт на большой замок. Рядом с ним стояли несколько деревянных ящиков с различными папками и документацией. Похоже, что вскоре оперуполномоченный полка уедет отсюда.

Слева от меня рядом с небольшим столиком стоял щуплый боец с петлицами ефрейтора на воротнике гимнастёрки. Он даже не повернулся в мою сторону, продолжая смотреть перед собой.

За его спиной на столе аккуратной стопкой лежали картонные папки с тесёмками.

Я остановился и стал ждать дальнейших указаний.

— Садись, Андрей Николаевич. В ногах правды нет, — сказал Совин и тяжело опустился на скрипнувший стул за своим столом.

Старший политрук показал мне на табуретку перед его столом, на которую я и присел. В этот момент заметил, что за спиной Совина стоят несколько ящиков, на которых лежала шинель с петлицами старшего политрука. Видимо, старший уполномоченный спит именно здесь.

Только мы сели на свои места, опустился на стул и ефрейтор. Сразу же он вернулся к своей работе, продолжив что-то писать в документах.

— Куришь? — спросил у меня Совин, придвинув помятую пачку папирос.

— Спасибо. Не курю.

— Так и запишем — отвергает продукт советской промышленности, — проговорил тихо старший политрук.

— Это не так. Просто веду здоровый образ жизни.

— Как хочешь. Здоровье твоё, — сказал старший политрук и вытащил из стопки документов небольшую папку.

Он быстро пролистал в ней документы и убрал в сторону, оставив перед собой чистый лист.

— Писарь у нас человек глухой, когда надо, так что не отвлекайся на него.

— Постараюсь, товарищ старший политрук.

— Не надо званий. Павел Васильевич я. Давай побыстрее закончим с тобой, чтобы не задерживать никого. Тебя уже все ждут.

Интересно знать, где меня ждут.

— Значит так, Андрей Николаевич. То, что ты живой и к своим вышел — это хорошо. Лётчики нам сейчас ох как нужны. Но у меня работа такая — всё подвергать сомнению. Поэтому рассказывай всё. Как именно ты потерял доверенную тебе государством боевую машину?

И начал я рассказывать. На помощь вновь пришла память моего предшественника. Рассказывал я всё в мельчайших подробностях. С момента взлёта по тревоге и до того, как мои ноги коснулись земли. Как шёл бой, кто нас атаковал. Даже вспомнил, как решился на таран.

Карту и пистолет немецкого пилота Совину уже отдал Руднев. Так что старший оперуполномоченный внимательно разглядывал эти вещи. Вальтер-ППК, правда, он сразу закинул в железный ящик.

Но особо его заинтересовал документ немецкого лётчика. Я его успел прочитать лишь мельком, а вот Совин рассматривал его долго.

— По существу заданных мне вопросов всё, Павел Васильевич.

Совин прищурился. Похоже, что не всё он от меня услышал. Он убрал в сторону зольдбух сбитого гауптмана и посмотрел мне прямо в глаза.

— Всё да не всё, Андрей Николаевич. То что ты мне сейчас рассказал, я уже знаю. Твои ведомые Булкин и Вихров рассказали мне тоже самое. Но с ними потом разберёмся.

— А что они натворили? — удивился я.

Хотя, можно было и не спрашивать. Наверное, виноваты эти двое, что вернулись живыми. Совин встал, заложил руки за спину и пошёл к железному ящику.

— К тебе у меня особых претензий нет. Ты бился насмерть и даже сбил два немецких самолёта. Пускай второй и в результате тарана. А вот твои товарищи вышли из боя, бросив тебя там одного. Так ведь было дело? — спросил у меня Павел Васильевич.

— Нет. Все бились…

— Ну это мы установим. Ты не переживай. Главное, что сам живой и готов дальше выполнять приказы Родины. Ведь готов, Михайлов? — спросил у меня Совин.

Глупый вопрос, но старшему политруку лучше не говорить об этом. С юмором у него может быть не всё хорошо.

— Да, готов.

— Вот и славно. Только есть одна маленькая проблема у нас, — произнёс Совин.

— У вас?

— Нет-нет, у нас. Ну или у тебя. Мне непонятно, как ты после тарана выжил? Да ещё и без царапин и травм. Большая удача! — улыбнулся старший политрук, обнажив свои пожелтевшие зубы.

— Так уж вышло. Успел после разрушения самолёта выпрыгнуть, — ответил я.

Старший политрук кивнул и вновь достал отложенную папку. Только сейчас я заметил, что на ней моя фамилия.

— Вы везучий человек, ваше благородие. Знакомо вам такое обращение? — иронизировал Совин.

Так-так! Этого ещё не хватало. В этот момент я слегка сощурился, поскольку в голову вновь «ударила» очередная порция воспоминаний от моего предшественника.

Оказывается, у него в роду были родственники, состоявшие на государственной службе в Российской Империи. Причём, самые близкие. Но подробностей пока что память реципиента мне не напомнила.

Теперь понятно, почему так на меня нападал товарищ Вилор Руднев. Не переносит он того факта, что в роду моего предшественника были царские офицеры.

— Не помню, чтобы ко мне так обращались. Вы же лучше меня самого знаете мою биографию, — ответил я.

— Конечно, знаем. Вы — пролетарий. Учились в аэроклубе. Потом окончили Одесскую военную авиационную школу. Затем специальные курсы в Западном военном округе для командного состава. Ну вот, даже немецкий знаете. Штымтс, геноссе Михайлов?

Ну и дал же мне Бог предшественника! Нет, образование видно, что у парня хорошее. Происхождение не по эпохе.

Теперь же к моему знанию английского добавился ещё и немецкий язык.

Я сразу понял, что Совин спросил у меня на немецком. Эту фразу можно было перевести как «верно, товарищ Михайлов».

— Да, товарищ Совин, — ответил я.

— Конечно, у вас всё прекрасно, Андрей Николаевич. Но от своей фамилии не убежишь.

Фамилия как фамилия. Не знаю, чего старший политрук от меня хочет. В одном прав этот оперуполномоченный — лётчиков не хватает. Так что просто действует мне на нервы.

— А кто бегает, Павел Васильевич? Вот он я, сижу перед вами. Готовый выполнить задание Родины. Вы же сами сказали, что лётчиков не хватает.

Совин кивнул, и вновь закрыл папку. Он откинулся назад, залезая правой рукой в ящик стола, куда он недавно положил пачку «Казбека».

Пауза затягивалась, но старший политрук не торопился что-либо ещё мне говорить. А в это время с улицы доносились громкие крики и гул работающих двигателей самолётов. Похоже, что группа истребителей вернулась на аэродром.

— Да нет у нас самолётов, как вы не поймёте! Ну что мы их, построим⁈ — услышал я из-за ширмы голос одного из штабных командиров.

Видимо, указания приходят одно за другим, но выполнить их возможности нет.

В этот момент в палатку забежал ещё один человек. Сразу же было слышно, что он тяжело дышит. Будто бы ему пришлось немного пробежаться до палатки Совина.

Вскоре он заглянул за ширму, и я повернулся к нему. В темноте не смог его сразу разглядеть, но ефрейтор подскочил так, что даже ударился коленом об свой стол. Боль парень стерпел и выровнялся по стойке «Смирно».

— Работай, — буркнул вошедший и сделал несколько шагов в нашу сторону.

Теперь в свете лампы я смог разглядеть этого человека. Он был высокого роста. Одет в потёртый лётный комбинезон, который был расстёгнут до середины груди. Как раз можно было рассмотреть его выцветшую и промокшую насквозь от пота гимнастёрку.

Но самое главное, что на воротнике я разглядел петлицы с двумя прямоугольными «шпалами», а значит, перед нами был целый майор.

И судя по воспоминаниям моего предшественника, это был тот самый командир 139-го истребительного полка по прозвищу Батя.

— Работаешь, Павел Василич? — спросил комполка у Совина, поравнявшись со мной.

В этот момент Батя стянул с головы кожаный шлемофон и зажал в кулаке полётные перчатки. Я же быстро оторвал «пятую точку» от стула и повернулся к нему.

— Заканчиваю, — произнёс Совин.

Передо мной был майор Резников Алексей Семёнович. Выглядел он именно так, как и должен выглядеть настоящий боевой батяня-командир. На его лице были глубокие морщины, а само оно покрыто тёмным налётом копоти. Лоб блестел от пота.

Но главным был его усталый взгляд. Видно, что он только что из боя.

— Что там? — спросил у него Совин.

Старший уполномоченный поменялся в лице. Было заметно, что я его уже не интересую. Он готовился принять информацию от Алексея Семёновича.

— Сопровождали бомбардировщики. В районе Могилёва схлестнулись с истребителями противника. Опять спикировали на нас сверху. Проскочили сквозь строй и ушли. Затем по-новой. Не все «эсбэшки» до цели дошли.

Резников похоже летал на прикрытие бомбардировщиков СБ, которые в начале войны составляли основу бомбардировочной авиации ВВС РККА. Потери они несли огромные.

Совин больше ничего не спросил у Алексея Семёновича. Сам же командир полка повернулся ко мне и слегка приобнял за плечи.

— Живой, Михайлов. Молодец! Ты теперь самый результативный командир звена в нашем полку, — сказал Резников.

— Виноват, товарищ командир. Вы так сказали, как будто один остался из командиров звеньев, — уточнился я у Резникова.

— Ну так оно и есть, я правильно понимаю? — спросил Совин у командира полка.

— Почти. Сейчас ещё двоих лётчиков потеряли. Итого, в строю из трёх полков 20 человек лётного состава и четырнадцать самолётов. Таковы итоги на 28 июня. Так что, Павел Васильевич, Михайлова я тебе не отдам, — ответил ему Резников и опустился на небольшую кушетку.

— Я и не собирался. Простая формальность, — произнёс Совин.

Если сегодня 28 июня, то пал Минск. Почти 300 тысяч человек в окружении и прорываются на Восток. Следующий — Могилёв. Укрепления строят по линии рек Березина и Западная Двина. Сейчас должны подойти войска Второго эшелона.

— Ну уж у Могилёва немцев встретят. Там уже начали оборону укреплять, — сказал старший политрук.

Однако, это не спасёт. Два моторизированных корпуса из танковой группы Гудериана прямо на город не пойдут. Будут обходить с юга и севера по наведённым переправам.

И сказать-то некому. Управление войсками фронта сейчас потеряно.

— Как закончишь, ко мне, — сказал Алексей Семёнович, посмотрев на меня, и вышел из палатки.

Старший политрук прокашлялся и убрал все папки со стола в железный ящик. Он поднял на меня глаза и задумался.

— На этом закончим. Пока что. Я вас не задерживаю, — сказал Совин и показал мне на выход.

— Всего доброго.

— До встречи, товарищ Михайлов.

— Не хотелось бы, — произнёс я.

— Все так говорят, а придётся, — тихо произнёс Совин.

Нетипичный мне попался оперуполномоченный. Жаль, что придётся и правда с ним встретиться. А пока что надо рассказать командиру полка свои соображения по поводу танковой группы Гудериана.

Я вышел на улицу и начал искать Алексея Семёновича. Он сейчас как раз умывался, зачерпывая воду руками из бочки.

— Ой хорошо! — воскликнул Резников, плеснув себе в лицо воды.

Как только он закончил с умыванием, я направился к нему.

— Товарищ командир, разрешите обратиться? — спросил я.

— Давай, говори.

Если я скажу свои мысли Совину, тот может и не понять меня правильно. А вот Батя, мне кажется более доверенным лицом.

— Хотел бы поделиться соображениями по поводу действий немцев. Есть возможность нанести удар…

— Младший лейтенант, ты не круто берёшь на себя? Командовать звеном не то что фронтом, — перебил меня Резников.

Батя явно сейчас будет в смятении. Я, такой весь из себя красивый, пришёл в полк после скитаний по лесу. И тут, сразу анализ возможных действий противника.

— Согласен. Масштаб разный, но ведь «мы и кухарку каждую выучим управлять государством»? — вспомнил я цитату из поэмы Маяковского.

— Ты мне зубы не заговаривай. Ещё на одну проверку нарваться хочешь? — возмутился Резников.

Командир полка взял паузу в разговоре и задумался. Конечно, он сейчас в шоке оттого, что младший лейтенант начинает умничать.

В этот момент за спиной послышались чьи-то шаги. Мы повернулись с командиром и обнаружили, как к нам идёт капитан из штаба. Он был взволнован и запыхался.

— Товарищ майор, получен приказ. Всем составом полка…

— Не утруждайся. Нет уже всего состава полка. Кто приказ отдал? — громко спросил Резников.

— Командир 8-й истребительной дивизии. Ему из штаба фронта приказ пришёл. Я ему говорил, что у нас на три полка 14 самолётов осталось, а они… приказывают в общем.

Командир полка выдохнул и отпустил капитана.

— Хуже уже всё равно не будет. Показывай. У тебя минута, — протянул мне планшет с картой.

Я быстро взял его и начал объяснять.

— Немцы сейчас пойдут на Могилёв. Мы ведь укрепляем здесь оборону. По рекам Березина и Западная Двина, — показывал я на карте.

— Всё так. И что ты думаешь по этому поводу?

— Я думаю, что немцы не пойдут на город в лоб. Они будут делать второй «котёл». Обойдут город с севера и юга.

Резников присмотрелся к карте и внимательно посмотрел на Могилёв. Видно, что командир полка задумался.

— Даже если и так, что нам с тобой от этого?

— Ну… им же нужно как-то реку перейти. Вот они и наведут переправы. Разрушим переправы и сможем задержать наступление. А там и наши войска фланги укрепят.

Командир полка кивнул и забрал у меня карту.

— Нет возможности у нас для таких ударов. И самолётов нет. Я же уже сказал, что после сегодняшнего вылета в строю только 14 самолётов с трёх наших истребительных полков осталось. И вот очередной приказ, — покачал головой Батя, намекая на непонятные указания сверху.

Я бросил взгляд на опушку леса, где готовили несколько И-16. Если у нас и правда 14 «ишачков», то успеха по прикрытию «бомбёров» не добиться.

— Но ведь задержать переправу танков можно.

— Можно, но не нам решать. Твои соображения я передам, когда будет связь со штабом. Ты сейчас лучше иди в медпункт. Пускай тебя осмотрят, а потом приводи себя в порядок. Через час чтоб был готов.

— К чему, товарищ командир?

Батя нахмурился и подошёл ко мне ближе. Он прикоснулся ладонью ко лбу, будто бы проверял у меня температуру.

— Вроде не болен. К вылету, чтоб был готов. Осталось 59 минут.