Будучи на стоянке, и я уже привычными для себя действиями, выключил двигатель. Гул мотора постепенно затих, и винт замер, медленно скрипнув напоследок.

Я сдвинул фонарь назад, расстегнул ремни и снял ларинги. Стянув шлемофон, я откинул голову назад и выдохнул. Теперь можно на несколько минут расслабиться.

Из кабины вылезать не было сил. Хотелось хоть немного «подзарядиться», и вздремнуть.

— Товарищ лейтенант, завтрак же стынет, — услышал я слева от самолёта.

Повернув голову, я увидел красноармейца в пилотке, белом фартуке и с чайником в правой руке рядом с крылом самолёта. А в левой у него был стакан и… бутерброд.

— Холодный? — спросил я, показывая на чайник.

— Исключительно прохладный и кошерный компотик.

— Ну тогда подожди, — ответил я, снял лямки парашюта и вылез из кабины.

Механик подошёл ко мне и взял шлемофон с крагами. Красноармеец налил мне компот, протянул стакан и я быстро выпил его.

— Действительно, прохладный и весьма неплохой, — ответил я, протягивая бойцу пустой стакан.

— Могу повторить, товарищ лейтенант. Вы таки не ели и не пили уже долго, — предложил он мне ещё, испить компот.

— Не откажусь, — ответил я, наблюдая как ещё двое коллег этого красноармейца ходили рядом с самолётами и тоже предлагали завтрак моим однополчанам. Но в основном все просили только попить.

— Закусите? — протянул боец мне два бутерброда.

На одном куске хлеба лежал добротный кусок сала, а другой был с добротным слое тушёнки.

— Конечно, спасибо. Механика самолёта покорми. Он не меньше чем я работаю, — сказал я красноармейцу и взял бутерброд с салом.

— Вот вам ещё. Доктор следит за тем, чтобы все лётчики получали, — протянул он мне небольшой свёрток из бумаги.

Развернув, я увидел в нём маленький квадрат шоколада. Даже в условиях отступления и проблем со снабжением в столовой не забывали соблюдать норму № 5, по которой кормили лётный состав.

Второй бутерброд боец передал механику.

Пока механик перекусывал, я быстро обошёл самолёт, чтобы осмотреть возможные повреждения. Если не считать пары пробоин, то мой ЛаГГ совсем не пострадал.

— Быстро восстановили ваш борт, товарищ лейтенант, — сказал механик пережевывая бутерброд, и идя позади меня.

— Да, молодцы, — улыбнулся я.

Сейчас я уже летал на своём 88-м борту, который успели починить за ночь и подготовили к утру.

— Зеркала теперь все ищут. На вас посмотрели и решили всем лётчикам прикрутить. Где ж столько набрать их только, — сказал механик.

Я быстро съел свой «мини-завтрак» и собирался пойти к командиру полка. Но тут рядом со мной появился Вихров.

Он подошёл ко мне, выпрямился и приложил правую руку к виску, чтобы начать докладывать.

— Товарищ лейтенант! Сержант Вихров задание выполнил.

— Всё выполнил? — уточнил я.

Вихров опустил голову, а потом вновь вытянулся передо мной.

— Честное слово, стрелял. Вот прямо под капот. А он сразу как… — продолжал говорить Евгений, пока я отходил подальше от остальных.

Разговор нужен был тет-а-тет.

— Я видел, Женя. Ещё что-то было? — тихо перебил его я, когда мы уже остались вдвоём.

Сержант осёкся и напрягся. Такое ощущение, что он не понимает, что нарушил приказ.

— Вроде ничего.

— Правильно. Ничего. А вот теперь слушай меня и запоминай. Ни черта ты не выполнил задание, Евгеша! — произнёс я.

— Товарищ лейтенант, я… просто…

— Ты просто оставил меня без приказа. Пошёл на мессер, чтобы его сбить. А тебя, как лоха развели. Чтобы сбить твоего ведущего. То есть, меня. Смекаешь?

Я говорил ровно, смотря Вихрову прямо в глаза и не моргая. Женя побледнел как полотно. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить и звука.

— Если ведущий сгорает по вине ведомого, никакой уничтоженный тобой фашист этого не искупит. Если бы я сегодня не сел, ты бы остался жив, но с клеймом человека, который променял командира на сбитый мессер. Равноценный обмен, как считаешь⁈

Я сделал небольшую паузу, давая возможность моим словам осесть в голове Евгения.

Вокруг стояла абсолютная тишина. Все со стороны наблюдали за нами, пытаясь прислушаться.

— Товарищ лейтенант, я всё понял. Я… я…

— Якорь от корабля. За невыполнение приказа в условиях военного времени ты ведь знаешь, что бывает?

— Да, товарищ лейтенант. Я готов понести наказание. Честно слово, не хотел…

— Обойдёшься. А то готов он понести наказание. До самого конца войны будешь теперь мотор зубной щёткой вычищать. Да так, чтобы я потом приходил и удивлялся чистоте. Ты меня понял?

— Да, товарищ лейтенант… Виноват, — хрипло и едва слышно ответил Евгений.

— Кру́гом и чтоб я тебя без дела раньше заката не видел. Поступаешь в распоряжение дежурного инженера. Шагом марш отсюда! — сказал я.

Вихров снял шлемофон, развернулся и, не оглядываясь, пошёл в сторону «старта».

— И Булкина мне позови. Со снаряжением пускай сюда бежит, — сказал я Евгению вдогонку.

До вечера мы выполнили ещё несколько вылетов. На переправу постоянно совершали налёты бомбардировщики под прикрытием мессеров. И вновь в каждом вылете одно и то же — смертельная карусель с множеством атак, взрывы самолётов в воздухе и огромное число предотвращённых ударов по переправе.

Не каждый «Юнкерс» или «Хейнкель» удавалось отвадить бить по Соловьёвой переправе или отступающим войсками. С нашим количеством истребителей, которое ещё и уменьшалось с каждым днём, эта задача становилась всё более невыполнимой.

Солнце уже почти село за горизонтом, когда я и Булкин зарулили после вылета. Я только выключил двигатель и заметил стоящего рядом с самолётом Булкина Вихрова. Тот быстро о чём-то обмолвился с другом и ушёл к техникам, увидев меня.

Старшина Донских уже подошёл к моему, а точнее к своему самолёту, и готовился меня встречать.

— Здорово, Акимыч! Как доехали? — поздоровался я со своим механиком.

— Дюже быстро, но неудобно. Теплушка удобствами небогата была, — ответил старшина и крепко пожал мне руку.

— Надеюсь, ты же не рассчитывал на Восточный экспресс?

— Николаич, мне что экспресс, что скакун, разницы никакой. Ты вон охладись и давай погутарим. Как оно тут? — спросил Акимович и взял у меня шлемофон и перчатки.

Донских показал на рукомойник на дереве и ведро рядом с ним. Пока я умывался, посвящал его в курс дела. Потом мы перешли с ним к обсуждению самолёта. Тут Акимович достал карандаш и что-то начал помечать себе на листочек.

— В общем, связь барахлит. Надо что-то придумать, чтобы улучшить качество. Причину ведь знаешь? — спросил я.

— Да мы в теплушке с мужиками погутарили на этот счёт. Есть мысля, но дюже вряд ли поможет.

— Ты про фольгу? — спросил я.

— Про неё и ещё про кое-что. Поглядаем, Николаич. Я твои все мысли записал, — сказал Донских и протянул мне чистый платок.

Только я вытерся, как прибежал с докладом мой ведомый Слава.

— Товарищ командир, сержант Булкин, задание выполнено! — доложил он.

— Это хорошо. На виражах близко жмёшься. Понятно, что смотришь на крыло и цепляешься за него зрительно, но про остальное воздушное пространство не забывай. Видел, как один мессер сверху зашёл, а ты варежку разинул?

— Так… я и не видел, что варежку… разинул, — виновато сказал Слава, утирая вспотевшее лицо рукавом.

— Молодец, что честно признался. Теперь шею покажи.

Булкин опустил воротник и слегка скривился. Я увидел, что шею он натёр почти до крови. Кожа стала красной от постоянного вращения головой во время вылета.

— Болит? — спросил я.

— Щиплет.

— Пятнадцать минут времени к доктору тебе, и оба сюда. Разберём ошибки.

— Понял, — ответил Булкин и собирался уже уйти, но остановился.

— Что такое?

— Вы сказали оба, я правильно понял?

— Абсолютно. Но штрафное время для Вихрова ещё не закончилось.

— Эм… штрафное?

— Иди уже, — подтолкнул я сержанта, и Слава убежал.

Акимович вопросительно посмотрел на меня, но я дал ему понять, чтобы он не обращал внимания на эпизод со штрафным временем.

В это время к нашему самолёту подошёл Батя. Механики начали выравниваться, но Резников дал команду не отвлекаться.

— Жуёте? — спросил он у двоих механиков под деревьями.

— Да, товарищ командир, — вытянулся один из ребят, чуть не опрокинув свою порцию.

— Приятного аппетита, — пожелал командир полка, снимая с головы шлемофон.

Я надел пилотку и подошёл к нему, чтобы доложить по вылету. Батя выслушал, пожал руку мне и Акимовичу и показал, чтобы я следовал за ним. Мы прошли под деревья и присели на ящики. Подобие предварительного разбора после полётов надо было провести, а то за весь день только и успевали в самолёт и на вылет. Прилетели, воды попили, на травке посидели и опять в воздух.

— Четверых потеряли за сегодня.

— И одного вчера?

— Да. Прыгнул на парашюте, а в воздухе немец и расстрелял его, собака!

— Много, товарищ командир.

— Конечно, много. Я двоих даже не успел запомнить как звали. Такой вот итог, Андрей, — сказал Батя и снял шлемофон.

К нему подошёл красноармеец со столовой и протянул железную кружку с водой. Командир поблагодарил его, выпил и вернул кружку обратно.

— А ты молодец, Михайлов. Мыслишь здраво, в атаку идёшь смело, звеном руководишь. Вон, даже идею с полётом на штурмовку предложил здравую. Ещё парами упорно предлагал, а мы подхватили.

— Разумная инициатива, товарищ командир.

Резников улыбнулся, а потом повернулся вправо. Там на пустой стоянке стоял один из механиков с фуражкой в руке. Он смотрел в небо и не уходил со своего места.

Воистину, самое тяжёлое в работе техсостава, когда они отправляют своего лётчика на задание, и он не возвращается. Ведь для них и человек важен, и сама машина.

— Ждёт, — сказал я, заметив, что механик посмотрел на часы.

— Да. Смотрит, пока ещё горючее не кончилось. Но чудес не бывает, Андрей.

— Разве? — спросил я.

Мне ли не знать, что бывают. Сам факт моего присутствия в этой точке истории уже говорит об этом.

— Я не верю в чудеса. А в людей верю.

К нам подъехала полуторка, в которой на подножке стоял командир полка Яков.

— Семёныч, нас на КП «Первый» вызывает. Что-то срочное, — сказал он.

— Сейчас всё срочное, — ответил Резников, похлопал меня по плечу и быстро сел в кабину ГАЗа.

Когда грузовик уехал, я услышал за спиной покашливание.

Я повернулся и увидел улыбающегося оперуполномоченного Особого отдела НКВД нашего полка, младшего лейтенанта госбезопасности Вилора Руднева. Он медленно шёл в моём направлении, держа левую руку в кармане и вращая портсигар правой.

— Сидите, товарищ лейтенант, как поживаете? — спросил особист.

Как будто я собирался подскакивать перед ним. Хоть его звание и соответствует старшему лейтенанту.

— Не дождётесь, Вилор Владимирович.

— Что вы, лично вам я желаю только добра. Мы же с вами многое… прошли, — сказал Руднев и присел со мной рядом.

Он открыл портсигар, но я отказался от папирос. Интересно было бы узнать, где же мой предшественник так пересёкся с Рудневым, что прошли «многое».

— Как обстановка, Андрей Николаевич? Всё ли хорошо в полку? Нет ли… проблем? — спросил Вилор, сорвал травинку и начал ей ковыряться в зубах.

— Сейчас одна у всех проблема и беда.

— И какая же? — сощурился Руднев.

— Война и немцы.

Вилор сжал губы и откинул травинку. На его лицо начинало читаться расстройство тем, как проходит наша с ним беседа.

— Ладно. Задам наводящий вопрос. Как прошёл ваш вылет? — спросил он спокойным тоном.

— Вылет как вылет. Отбили атаку «Юнкерсов». На отходе встретили группу мессеров. Все вернулись без последствий, — ответил я.

— Слышал, слышал. Но меня интересует утренний вылет и действия сержанта Вихрова.

В этот момент я встретился взглядом с Рудневым, и его глаза холодно блеснули.

— Прошу за мной, товарищ лейтенант.