Расположение полка бурлило от напряжения и быстрых перемещений личного состава. Техники только и успевали вставать на запуск самолётов и помогать раскручивать винты.

А мы уже сидели в кабинах самолётов, в ожидании команды на вылет. Вот только куда лететь в такой темноте⁈

— Батя задачу так и не поставил? — пробежал мимо моего самолёта Переяслов.

— Нет. Команды взлетать тоже не было, — ответил я.

Сам же командир второй эскадрильи запрыгнул в свой самолёт и начал пристёгиваться. Без команды нам взлетать всё равно нельзя. Да и ночью разрешено выруливать и взлетать только одному самолёту. Поскольку заходящий на посадку может не увидеть тебя и сесть «на голову». Потому полосу никто ночью заранее не занимает.

— Товарищ командир, борт…

— Потом. В кабине уже сидит? — услышал я голос Резникова слева от моего ЛаГГа.

— Так точно, — ответил ему механик.

Первыми запустились Як-1, которые и стояли на дежурстве. Время их взлёта исчислялось секундами, так что они по одному выруливали на полосу.

Чтобы у нас была возможность ориентироваться на полосе, техники расставляли по краям полосы керосиновые лампы, а в торце стояли заведённые «полуторки» с включёнными фарами.

В этот момент рядом с кабиной появился и Батя.

— Готов? Вижу, что готов. Коротко о задаче. Выполняешь взлёт, спокойно набираешь 3000 и выходишь в зону дежурства западнее Вязьмы. Ориентирами будут наши зенитные прожекторы. Контролируй топливо. У тебя его на час сорок. Да и ещё, сигналом на возврат будет серия ракет с земли или по остатку. Всё запомнил? — спросил у меня командир Резников.

— Да. Взлетев, я предоставлен сам себе.

— Успехов, Андрей, — хлопнул меня по плечу Резников.

Только командир полка спрыгнул с крыла, как я дал команду «от винта».

Сразу же я запустился и начал готовиться к выруливанию. Шкалы приборов слабо светились радиевой краской, поскольку от обычных лампочек были блики на остеклении. Так меня могло и ослепить.

Я посмотрел на дежурного по стартам, который должен был дать отмашку на выруливание. Но пока он медлил. В это время на посадку зашли два Як-1 с интервалом в минуту.

После этого и мне дали отмашку, чтобы я вырулил на полосу. А в это время уже раздавались первые взрывы, а гул двигателей немецких бомбардировщиков давил на нервы.

Левой рукой я уже был готов отклонить вперёд рычаг управления двигателем. Самолёт вибрировал в ожидании разрешения на взлёт.

И тут дежурный по стартам зажёг фонарь зелёного света. Я отклонил рычаг на секторе газа вперёд и начала разбег. Двигатель взревел, а из патрубков выбились снопы искр и пламя.

Чтобы не ослепнуть от них, я скосил глаза чуть вбок и вниз. Заодно и на взлёт так лучше полосу контролировать по зажжёнными керосинками.

Самолёт отрывался с трудом. Скорость уже подошла к отметке 160 км/ч. Я потянул ручку управления на себя и оторвал самолёт от полосы, устремляясь в ночное небо.

Сразу после отрыва визуальные ориентиры земли пропали. Сейчас самая опасная фаза — переход на полёт по приборам.

Я перемещал взгляд с вариометра на указатель скорости. Потом тут же смотрел на «Пионер», то есть указатель поворота и скольжения.

Высоту начал набирать сразу. Прошёл отметку 1000 метров, а перед глазами уже открылась картина Вязьмы. Некоторые здания уже горели, а над самим городом непрерывно работали прожектора и зенитные орудия.

Только я занял 3000 метров, как сразу выровнял ЛаГГ-3 и оказался в зоне патрулирования. Теперь же начиналось самое трудное. Я ни разу не летал ночью на ЛаГГе, но уже вспотел, как в бане.

Глаза напрягались с каждой минутой всё сильнее. И ведь не видно вообще ничего в небе!

Я прибрал обороты и начал барражировать в заданном районе. Надо было высматривать тусклые синеватые языки выхлопа двигателей или чёрные силуэты, которые бы закрывали собой звёзды в эту ночь.

Луна была яркой, а лучи прожекторов системы ПВО Вязьмы постоянно сходились и расходились в поиске цели.

Так я выполнил один вираж. Следом второй, а потом и третий. На земле ещё горели несколько зданий, но пока второй волны бомбардировщиков не было.

А внизу видно, как пульсирует марево пожаров. То и дело вспыхивают короткие искры разрывов зенитных снарядов расчётов ПВО, которые обнаружили немецкие бомбардировщики.

И тут лучи нескольких прожекторов сошлись на окраине города. Вот она и цель!

Прожектора выхватили из ночного неба несколько больших силуэтов на высоте около 4000 метров. Тут же эти большие «туши» начали маневрировать, скрываясь в темноте, а потом вновь попадая на луч света прожекторов.

Конус из трёх лучей показал мне, где находится цель. Это был силуэт двухмоторного бомбардировщика Хейнкель He-111.

Я выдержал высоту 3000 и толкнул рычаг управления двигателем вперёд, добавляя полные обороты. Самолёт развернул в заднюю полусферу относительно бомбардировщика и начал с ним быстро сближаться.

Я старался лишний раз не моргать, чтобы не потерять из виду бомбардировщик. Языки пламени их патрубков и двигателя сильно били по зрению. Виски начали пульсировать от возрастающего адреналина. Сам «Хейнкель» кажется гигантским самолётом в этой кромешной тьме. Отчётливо было видно его фюзеляж с полностью застеклённой кабиной спереди.

Из его выхлопных патрубков двигателей вырывались тусклые синеватые языки пламени. Бомбардировщик продолжал, вяло маневрировать из стороны в сторону, отчаянно пытаясь вырваться из поля зрения прожекторов.

Надо построить манёвр так, чтобы самому остаться в темноте. Мне нельзя попадать в лучи, иначе немецкие бортстрелки мгновенно откроют заградительный огонь.

Я начал заходить сзади и чуть снизу, целясь в нижнюю часть бомбардировщика. Как раз там у него была его слепая зона.

В это время слева от меня кто-то атаковал самолёт и в воздухе возникла яркая вспышка. Огромный огненный шар начал валиться вниз к земле. Следом ещё такой же подбитый бомбардировщик не удержался на своей высоте и пошёл вниз.

Кто-то из немцев сбросил осветительные бомбы «люстры». От взрыва меня вновь слегка ослепило. Зато теперь подо мной видно всё очень хорошо. Такая бомба даёт много света.

Но у меня своя цель. Дыхание перехватило. Расстояние до «Хейнкеля» быстро сокращалось.

— Четыреста… триста… двести, — отсчитываю я вслух, наблюдая, как в сетке коллиматорного прицела тёмный силуэт становится всё больше.

Надо не только подойти ближе, но и так рассчитать этот момент, чтобы ещё и успеть выйти из атаки.

Я уже настолько близко, что даже можно разглядеть ребристые створки бомболюков «Хейнкеля». Чувствую, как по спине под гимнастёркой течёт пот. Лицо стянуто судорогой.

Одно неверное движение ручкой, малейший просчёт в скорости, и мы с ЛаГГом просто протараним бомбардировщик во тьме.

Пятьдесят метров. Ближе нельзя!

Жму гашетки и делаю залп из всего вооружения, что у меня есть. Кабину ЛаГГа сотрясло отдачей. Прямо перед остеклением кабины вспыхнул ослепительный шар огня.

Собственная 20-мм пушка ШВАК и пулемёт Березина в работе. Перед глазами взрываются красные и жёлтые круги.

Я резко отклонил ручку управления от себя и отвёл самолёт вправо, уходя вниз. Слева сверху вижу, как происходит яркая вспышка. Бомбардировщик загорелся и начал резко снижаться. Теперь Хенкель похож на падающий горящий факел.

— 88-й, цель поражена. Цель поражена! — доложил я в эфир.

И следом за мной ещё несколько человек вышли на связь. И треска в наушниках стало ещё больше. Разобрать кто и что говорит, было невозможно.

Я слегка проморгался и стал искать следующую цель.

Спустя час настало время возвращаться. Как раз очередная атака бомбардировщиков захлебнулась. Их расчёт был на то, что они выйдут на Минское шоссе и по нему будут ориентироваться до самой Москвы.

— 88-й на посадку, — услышал я голос Бати в эфире.

— Выполняю.

Осталось теперь в этой темноте найти наш аэродром. Я уже подлетал к Тройкино, как перед глазами возник силуэт истребителя.

— Влево-влево уйди! — громко сказал я в эфир, рассчитывая что этот лётчик меня услышит.

Резко отклонил ручку влево, чтобы уйти от столкновения. Самолёт резко накренился и… мы разошлись со встречным бортом.

Я почувствовал, как у меня на кончик носа скатилась капля пота.

Топливомер показывал совсем малый остаток. В кабине стоял густой запах бензина и пороховой гари от пушечных выстрелов. Усталость серьёзная. Особенно если учесть, что я вглядывался во тьму, пытаясь найти свой аэродром.

Земля под крылом была абсолютно чёрной из-за светомаскировки.

Я снизился до 500 метров, чтобы меня могли увидеть или услышать с земли.

— Вот он! — громко сказал я, увидев, как зажглись лампы.

Те самые керосинки, которые техники установили по краям полосы. Тут же в торце полосы включили фары грузовиков.

Но огни гореть постоянно не будут. Надо заходить сейчас. Я выполнил резкий разворот, чтобы быстрее зайти на посадку.

Шасси выпустил. Лампочки сигнализации выпуска загорелись. ЛаГГ быстро шёл к земле.

Приближаясь к тёмной полосе, я почти ничего не видел перед собой. Фара полуторки слепила, скрадывая расстояние.

Выравниваю самолёт.

И тут же глухой, жёсткий удар колёс о грунт. Самолёт подбросило на кочках, но я удержал ЛаГГ от разворота.

Скорость постепенно снижалась. Фонари на полосе тут же погасли, и аэродром снова провалился во тьму.

Я подрулил на стоянку по командам техника с тусклым фонариком и выключил двигатель. Винт прокрутился, дёрнулся и замер. Я сдвинул фонарь кабины назад и глотнул ночной воздух. Гимнастёрка за время полёта пропиталась потом, а ноги от напряжения слегка тряслись. Так что вышел я не сразу.

За ночь я выполнил ещё два вылета, но бомбардировщики сбивали в основном Як-1 и парочка МиГ-3. К рассвету я окончательно вырубился и уснул под крылом самолёта.

Когда встало солнце, ситуация успокоилась. Наши ЛаГГи оставили на земле и пока не поднимали.

Вокруг моего самолёта продолжали суетиться техники. Я слышал лязг металлических лент, когда мастер по вооружению заправлял новые снаряды в пушку ШВАК. И как техники обсуждали, сколько они видели сегодня падающих самолётов.

— Отдыхаем? — толкнул меня Коровин, отойдя от своего самолёта и присев на брезент рядом.

— Отдыхом это назвать нельзя, командир. Это Готовность номер два, — ответил я, приоткрыв глаза.

Отдалённо были слышны далёкие разрывы снарядов под Вязьмой. Но на нашей работе это не сказывалось. По полосе несколько минут назад разгонялись Як-1. Целая шестёрка ушла на патрулирование в район Соловьёвой переправы.

— Ничего. Сейчас в третью готовность переведут. Пойдём хоть умоемся. Кстати, надо бы тебе рапорт написать на сбитый самолёт. А то мы всё никак не подтвердим твои сбитые.

— Надо, командир. Но лучше… поспать, — широко зевнул я.

В этот момент я услышал быстрые шаги и хруст травы. Возле меня присел на корточки Вихров. Лицо взволнованное, а голос хриплый. Как будто сорванный.

— Товарищ командир, на КП вызывают! Там над переправой… в общем, — начал говорить Женя, но его прервал звук выпущенной зелёной ракеты.

Не успеваю я встать, как сверху раздаётся голос механика.

— Командир, баки полные, боекомплект заряжен, — доложил он.

— Понял, — ответил я, надевая шлемофон.

Тут мимо нас пробегает и сам… Резников.

— Быстрее! Яки Ведерникова зажали над переправой. Долго не продержатся.

Пора снова лезть в кабину.

— Коровин со мной ведомым. Вихров с тобой. Переяслов своей четвёркой! — громко крикнул командир, уходя к своему самолёту.

— А не много ли? — удивился Василий Иванович.

— Там мессеров десятка три по докладам. Живее!