Англия, являвшаяся, по словам Маркса, «страной классического развития капитализма», дает нам, естественно, и классический образец процесса формирования класса наемных рабочих. Исследование ранней истории английского наемного рабочего — одна из актуальнейших задач советской исторической науки. Оно диктуется как значительным удельным весом класса наемных рабочих в английском обществе XVI–XVII вв., так и в особенности решающей ролью, которую народные низы сыграли в революции 40-х годов.

В распоряжении исследователей этой проблемы имеется среди многих других мало исследованный и поистине неоценимый источник — архив мировых судей (Records of the Justices of peace).

Мировые судьи — маховое колесо всего механизма местного управления Англии конца XVI — первой половины XVII в. На них в первую очередь лежало проведение в жизнь политики абсолютизма в той степени, в какой она задевала интересы широких масс; они были той частью государственного аппарата, которая функционировала в самой гуще народа. Естественно поэтому, что документы этого архива рисуют наиболее яркую по сравнению с другими источниками картину народного быта в условиях назревавшей революции.

Так как именно мировые судьи занимались проведением в жизнь «промышленного законодательства» абсолютизма, в особенности рабочего законодательства — борьбой с бродяжничеством и нищенством, «трудоустройством» бедняков (наблюдением за наймом и увольнением рабочих, регулированием заработной платы, разбором трудовых конфликтов), наконец, руководили всей системой «вспомоществования бедных» (poor law system) и т. д., то ясно, что архивы мировых судей особенно богаты данными по истории наемных рабочих предреволюционной Англии[103].

Нам были доступны протоколы квартальных сессий мировых судей графств Сомерсет, Девон (в эксцерптах), Серри[104], относящиеся к первой половине XVII в., что, конечно, совершенно недостаточно для освещения проблемы в целом. Но это именно те графства, где мануфактура, в особенности суконная, делала, как мы видели, наибольшие успехи в первой половине XVII в. и, следовательно, где «регулирование» наемного труда стояло в центре внимания местной администрации.

Данные, которые можно почерпнуть из этих источников, несмотря на отрывочный и локальный характер, бросают столь яркий свет на отдельные стороны интересующей нас проблемы, что их анализ заслуживает пристального внимания всех интересующихся историей рабочего класса Англии вообще и историей «рабочего вопроса» буржуазной революции 40-х годов в частности.

Одна из особенностей социальной структуры Англии первых Стюартов заключалась в значительном удельном весе плебейского элемента[105] и прежде всего слоя наемных рабочих.

Уже во второй половине XVI в. этот слой людей был столь многочисленным, что автор знаменитого трактата «Общественное богатство Англии» сэр Томас Смис счел нужным поставить их на первое место в особом, четвертом сословии общества. К последнему он относил прежде всего поденщиков, бедных хозяев, мелких розничных торговцев, не имеющих фригольда, копигольдеров и всех ремесленников, составляющих вместе три четверти населения страны. Все они, по его признанию, не имеют ни голоса, ни власти в государстве; они вовсе не принимаются им во внимание, за исключением того, что ими нужно управлять.

В конце XVII в. весьма многозначительные данные о численности класса наемных рабочих в Англии приводит в своей статистике Кинг. Количество лишь одних сельскохозяйственных рабочих он исчисляет в 400 тыс. человек.

Согласно весьма своеобразной политической экономии меркантилистов тот, кто лишен какой бы то ни было собственности и живет продажей рабочих рук, является «бичом королевства», так как рассматривается в качестве той части народонаселения, которая «обедняет» страну, ибо «живет за счет имущих классов».

Лишь наличное богатство может порождать новое само по себе, как зерно, брошенное в землю, порождает колос. Работник своим трудом не только ничего не прибавляет к нему, но уменьшает его, «проедает его», является «паразитирующим элементом».

Если учесть, что все население Англии в конце XVII в. исчислялось в 5,5 млн. человек (конечно, по весьма приблизительным подсчетам) и что к числу наемных рабочих следует присоединить значительную часть, с одной стороны, ремесленников, являвшихся скрытыми, домашними рабочими, и, с другой стороны, сельских хозяев, не могущих жить без заработка на стороне, то нужно будет признать, что сословие людей, существование которых зависело от емкости рынка труда, было поистине огромным уже в начале века.

Эта необычайная острота рабочего вопроса в Англии в первой половине XVII в. составляет одну из отличительных особенностей назревания революционного кризиса в стране.

Эта особенность лишний раз подтверждает правильность нашего положения о том, что переворот в производственных отношениях английского земледелия был намного шире по размаху и опережал во времени аналогичные процессы в английской промышленности. Это доказывается хотя бы тем, что основным поставщиком и потребителем наемных рабочих была деревня; недаром термин «labourer» стал в XVII в. синонимом батрака, сельскохозяйственного рабочего[106].

Переход от феодального способа организации земледелия к капиталистическому неизбежно порождал массу лишних, ненужных в деревне рабочих рук, а так как английская промышленность предреволюционной эпохи базировалась главным образом на домашнем ремесле, а не на крупной, централизованной мануфактуре, то неизбежно должна была появиться огромная по тому времени резервная армия рабочих, осужденная в тех условиях на превращение в значительной своей части и на долгое время в армию пауперов.

Вот почему «рабочий вопрос» и проблема пауперизма в предреволюционной Англии были по существу двумя сторонами одного и того же процесса первоначального накопления капитала, проявлением одного и того же переживаемого обществом социального кризиса.

Так их и рассматривали современники.

С тех пор как тысячи и тысячи экспроприированных и изгнанных из деревни крестьян превратились в бедняков, угрожавших общественному благополучию страны, термин «poor» («бедняк») становится официальным термином[107] королевских статутов и судебных постановлений.

Эти «бедняки» могли либо иметь работу, тогда они были работавшими бедняками — «labouring poor», — либо быть лишенными таковой, тогда они вынуждены были бродяжничать в поисках ее, перебиваясь случайными заработками, милостыней, — это «idle poor» («праздные бедняки»). Но в том и в другом случае «poor» означает новую, почти неизвестную классическому средневековью социальную категорию людей, полностью лишенных какой бы то ни было собственности[108], какого бы то ни было источника независимого существования.

Познакомимся сначала с положением «работающих бедняков» Англии первых Стюартов, с тем чтобы ярче себе представить жизнь той массы людей, которые были осуждены окружающей их действительностью на «лень».

Наиболее общим и наиболее часто встречающимся в наших источниках термином, обозначающим наемного рабочего, является labourer (laborer, worksman, journeyman, servant). Однако наряду с употреблением его в таком общем, широком смысле термин «labourer», как уже указывалось, употребляется в социальном смысле для обозначения собственно сельскохозяйственного рабочего, иначе говоря, рабочего неремесленной квалификации.

Но именно здесь начинаются для исследователя вопроса терминологические трудности. Так как рабочие промышленных, точнее говоря, ремесленных квалификаций назывались точно так же, как хозяева, — портной (taylor), ткач (weaver), красильщик (dyer), валяльщик (fuller) и т. д. и т. п., — то подчас трудно решить, о ком идет речь в том или ином случае — о хозяине или о его слуге[109]. Таким образом, handicraftsman, artificer, т. е. ремесленник, может означать в XVII в. и наемного рабочего.

Если в этих случаях проявляется столь характерная для того времени удивительная устойчивость терминов при не менее удивительной изменчивости обозначаемых ими явлений, то столь же наглядный пример того же рода мы встречаем и в другом чрезвычайно распространенном термине, которым обозначался наемный рабочий XVII в., — servant (слуга).

Само собой разумеется, что одно дело — домашний слуга феодала — лорда — и совершенно иное — наемный «слуга» производительного труда[110]. В таких случаях приходится руководствоваться сословной принадлежностью хозяина. У ткача, красильщика, кузнеца или на солеварне, у плавильной печи, в угольной шахте, наконец, у йомена этот термин будет меньше всего означать лакея, официанта, выездного кучера и т. д., а главным образом — работника производительного труда, рабочего в собственном смысле слова.

Уже констатируемая нами множественность терминов для обозначения наемного рабочего первой половины XVII в. сама по себе свидетельствует о распространенности этого социального явления.

Возникновение «рабочего вопроса» в обществе неизбежно влекло за собой и необходимость его законодательного регулирования.

Маркс справедливо усматривает начало рабочего законодательства в Англии в знаменитом «Статуте о рабочих» Эдуарда III 1349 г.[111] Однако для нас будет достаточно проанализировать английское законодательство, регулировавшее условия наемного труда, лишь в той мере, в какой оно влияло на положение наемных рабочих первой половины XVII в., иначе говоря, действовавшее рабочее законодательство этого времени.

С этой целью мы обратимся к статуту 5-го года Елизаветы (1563 г.) — знаменитому «Статуту об учениках», лежавшему в основе «рабочей политики» Стюартов.

Регулируя профессиональную принадлежность рабочих в чисто средневековом, цеховом духе, закон 1563 г. ставит в качестве предварительного условия для желающего трудиться в данной отрасли ремесла или даже шире — в данной сфере хозяйственной деятельности вообще (art, mystery, occupation) прохождение 7-летнего ученичества.

А так как экспроприированные массы крестьянства составляли основную массу наемных рабочих, что само по себе означало для них необходимость новой профессиональной выучки, то прохождение «ученичества» (apprenticeship) было необходимым началом их пути к наемному рабству. В первой половине XVII в. институт «ученичества» прикрывал собой по сути дела самые жестокие формы эксплуатации наемных рабочих, формы, сплошь и рядом ничего общего не имевшие с «ученичеством» в собственном смысле слова[112].

Наиболее характерной, отличительной чертой наемного труда в Англии, судя по данному статуту, был принудительный характер «найма» — внеэкономическое принуждение рабочего, насильственное закабаление его при помощи государства.

В самом деле статья 3 статута гласит: «Каждый неженатый (unmaryed) или моложе 30 лет, получивший выучку в данном ремесле (craft) и не имеющий своей земли с чистым доходом в 40 шиллингов в год или движимого имущества стоимостью в 10 фунтов, обязан по желанию и требованию любого мастера соответствующей специальности поступить к нему в услужение».

Уйти от хозяина рабочий мог только по истечении условленного срока или по разрешению мировых судей[113]. Ему запрещалось покидать свой приход даже по истечении данного договорного срока иначе, как по письменному свидетельству констебля и двух почтенных домовладельцев прихода[114].

В первом случае ему грозило месячное тюремное заключение и штраф в 5 фунтов в пользу оставленного хозяина[115], во втором — наказание, предусмотренное для «упорствующих бродяг»[116].

Рабочий день для всех наемных рабочих устанавливался в его минимальных границах. Нередко он должен был длиться 15 часов[117]. Законом предусматривался 272-часовой перерыв на завтрак, обед и ужин, что, впрочем, как мы увидим ниже, редко соблюдалось.

Что же касается заработной платы, то анализируемый статут в статье 3 открывал широкую возможность для ее максимального понижения. На первый взгляд способ регулирования оплаты рабочих напоминает применение принципа подвижной шкалы.

Статут (ст. 11) уполномочивает мировых судей ежегодно устанавливать с помощью честных и солидных лиц графства заработную плату рабочих в соответствии с рыночными ценами на продукты питания.

О том, что эти «расценки» («rates») «различных видов труда» имели в виду максимум заработной платы, а не ее минимум, свидетельствует статья 13 статута, предусматривавшая 10-дневное заключение и штраф в 5 фунтов для лица платящего, и 21 день тюремного заключения для лица, получающего «плату сверх установленной» («wages above rate»).

Яков I распространил эту систему регулирования заработной платы на все другие категории рабочих страны, в том числе на ткачей и красильщиков[118].

Подлинная сущность этой «справедливой» политики заработной платы, осуществлявшейся английским абсолютизмом, раскрывается как нельзя более наглядно при анализе практики мировых судей в этой области.

Но, может быть, наиболее многозначительной для выяснения положения наемных рабочих Англии изучаемой эпохи является 28-я статья статута.

В случае если кто-либо (из имущих лиц) потребует подлежащего действию закона к себе в ученики, а тот откажется от этого, то по жалобе такого лица мировые судьи имеют полную власть заключить отказавшегося под стражу, где он должен оставаться до тех пор, пока не примет предложение служить.

Внеэкономическое, прямое насилие над работником, унаследованное от средних веков, но применяемое теперь от имени государства в масштабах всей страны, — наиболее характерная черта в положении наемного рабочего в мануфактурный период.

Эта сторона «рабочего законодательства» периода абсолютизма, приносившего наемного рабочего в жертву титулованным и беститульным рыцарям наживы, очевиднее всего раскрывается в законодательстве против «бродяг и здоровых нищих», которое Маркс заклеймил как «кровавое законодательство».

Это законодательство ведет свое начало от времени Генриха VII, т. е. с пролога аграрной революции в конце XV – начале XVI в., что само по себе выявляет неразрывную связь английского пауперизма с процессом первоначального накопления, основу которого составляло обезземеление крестьянства. «Отцы теперешнего рабочего класса были прежде всего подвергнуты наказанию за то, что их насильственно превращали в бродяг и пауперов».

Как и в первом случае, нам незачем вдаваться в историю этого законодательства, служившего уже неоднократно предметом специального исследования. Для нашей цели важно лишь установить действующее право (в этом вопросе) в Англии начала XVII в.

Последний в ряду Елизаветинских статутов против «разбойников, бродяг и упорных нищих» — статут 1598 г. — прежде всего квалифицирует лиц, к которым он должен применяться:

«Все лица, которые именуют себя учениками, и бродяги, которые побираются, все моряки, собирающие милостыню под предлогом потери своих кораблей или добра на море, все праздные (idle persons), побирающиеся в графствах либо живущие при помощи фокусничества (subtle crafts) или (незаконных) игр (games), или выдающие себя за физиономистов, хиромантов и тому подобных, или делающие вид, что могут предсказывать судьбу; все бродячие комедианты, фокусники и певцы, торговцы в разнос (pedlars), чернорабочие (common labourers), которые, будучи здоровыми физически (able in body), праздно шатаются и отказываются работать за разумную плату, установленную (мировыми судьями) или обычно выплачиваемую в данных местах»[119].

Статут предусматривал, что все эти лица, лишенные источников существования, должны быть схвачены, осуждены как «жулики, бродяги и здоровые нищие». Они должны быть раздеты до пояса и публично подвергнуты наказанию кнутом «до тех пор, пока спина его или ее не начнет кровоточить», и затем должны быть отправлены по месту их рождения и там быть принуждены к труду, как это подобает всем «верноподданным». Всех же «мошенников», которые покажутся опасными или неисправными, должно изгнать из королевства или отправить на галеры. Если они вернутся в королевство, их следует вешать без суда.

Елизаветинское законодательство против бродяг и нищих было повторено в главных чертах при Якове I. Лица, схваченные за пределами прихода (его последнего места жительства) при собирании милостыни, считались бродягами.

Мировые судьи были уполномочены подвергнуть их публичному наказанию Плетьми и заключить в тюрьму первый раз на 6 месяцев, вторично — на 2 года.

Во время тюремного заключения они подвергались наказанию плетьми так часто и в таких размерах, как это считали необходимым мировые судьи.

Неисправимых и «опасных бродяг» клеймили, выжигая на левом плече букву «R» (Rogue), и использовали на принудительных работах. В случае же повторной поимки их казнили без милосердия.

Как легко заключить из всех этих «чудовищно террористических» (Маркс) постановлений, их главная цель заключалась в стремлении любой ценой удержать в приходе наибольшее количество наемных рабочих, с тем чтобы создать такое преобладание предложения труда над его спросом, в результате которого можно было бы обеспечить нанимателям максимально выгодные условия для эксплуатации их жертв. Рабочий становился по сути дела «крепостным прихода». Недаром Маркс называет кровавое законодательство законами, «направленными к понижению заработной платы».

Использование нарождающейся буржуазией государственного аппарата насилия в борьбе за максимально выгодные для нее условия найма рабочих, представляющее «существенный момент так называемого первоначального накопления» (Маркс), имело, как мы видим, место задолго до захвата ею государственной власти, задолго до буржуазной революции.

В этом, между прочим, как нельзя нагляднее раскрывается особенность той формы феодального государства, которую мы именуем абсолютизмом.

Итак, если феодальное государство в собственных интересах было способно до поры до времени идти навстречу требованиям складывающегося буржуазного способа производства, то дальше всего оно шло в этом направлении в «рабочем вопросе». Этой ценой не в малой мере покупалась «социальная гармония» буржуазии и дворянства тюдоровской эпохи.

Только что прослеженные две формы регулирования «рабочего вопроса» в законодательстве Тюдоров и Стюартов отразились в терминологии протоколов квартальных сессий. В них различается: covenant servant («договорный слуга») — рабочий, заключивший «добровольный» договор найма, и bound servant, т. e. «принудительный слуга», — рабочий, поступивший к данному хозяину по приговору мировых судей.

Наши источники не содержат никаких данных о длительности рабочего дня в Англии первой половины XVII в. Но так как она, несомненно, зависела почти исключительно от воли хозяина-нанимателя, то следует думать, что она была во всяком случае не меньшей, чем предусматривалось «Статутом об учениках» Елизаветы, а сплошь и рядом гораздо большей. Практически границей ее должна была служить лишь граница физических возможностей рабочего.

Зато в наших источниках много сведений относительно условий заработной платы наемных рабочих, ее «регулирования» в интересующий нас период.

В 1598 г. мировые судьи Девоншира на своей квартальной сессии весьма ярко продемонстрировали подлинный смысл системы регулирования заработной платы рабочих.

Установленная ими такса касалась, по-видимому, только договорных рабочих, ибо только эта категория рабочих указана в постановлении. Мы считаем целесообразным привести ее почти полностью[120]:

Из этого яркого документа вытекает прежде всего, что «таксация» предусматривала максимум заработной платы[121], а не выплачивавшиеся в действительности расценки. Как далее будет показано, последние нередко были намного ниже их.

Но, чтобы получить хотя бы приблизительное представление о том, какова была покупательная способность даже этих максимальных «ставок», достаточно будет указать, что бушель пшеницы[122] стоил в начале XVII в. в этом графстве 8 шиллингов, максимальный заработок каждого рабочего летом равнялся 4 шиллингам в неделю, а зимой — 3 шиллингам 6 пенсам[123].

Неудивительно поэтому, что семья рабочего была едва обеспечена хлебом, причем отнюдь не пшеничным, а ячменным.

В обследованных нами протоколах квартальных сессий мы не встречаем ни одного случая судебного преследования нанимателей за чрезмерно низкую, «несправедливую» оплату труда работника. Но зато мы в них находим множество решений следующего содержания:

«Все констебли должны установить (ascertain) имена тех хозяев и работников, которые дают или берут плату выше установленной, и сообщать о них мировым судьям».

В действительности такса совершенно не соблюдалась. Уильям Слейд в 1611–1612 гг. заключил договор с Ричардом Алленом, обязавшись быть его слугой (servant) в течение года за плату 1 шиллинг в неделю, т. е. менее 2 пенсов в день, что намного ниже расценок.

Расценки предусматривали оплату традиционных, унаследованных от средних веков категорий рабочих, и, хотя Яков I, как мы видели, распространил елизаветинскую систему регулирования на «всех других рабочих», их оплата, однако, оставалась фактически неустановленной. Таким образом, рабочие новых отраслей промышленности, новых мануфактур по существу были оставлены вне этой системы, их оплата вовсе не регулировалась мировыми судьями. Это и понятно, эти категории рабочих, как правило, не интересовали те социальные прослойки, из рядов которых рекрутировались представители власти на местах.

Анализируемые расценки со всей очевидностью свидетельствуют о том, что наиболее жестокой эксплуатации в Англии мануфактурного периода подвергался женский и детский труд. Женщина получала за ту же работу в 2 раза меньшую плату по сравнению с мужчиной, а дети вовсе не получали платы за свой далеко не детский труд.

Наконец, и что самое главное, однажды установленные расценки фактически не только не пересматривались ежегодно (в соответствии с рыночными ценами на продукты, как того ясно требовал закон 5-го года Елизаветы), они не пересматривались на протяжении десятилетий, несмотря на то что рыночная конъюнктура изменялась в невыгодную для рабочих сторону.

В Девоншире таксы на труд оставались неизменными в течение всей первой половины XVII в. Между тем цены на пшеницу за это время увеличились более чем в три раза. В Уорвикшире оплата труда в 1685 г. была ниже, чем в 1594 г., а цены на продукты питания за этот период выросли в пять раз.

Однако даже ту мизерную плату, которая была обусловлена трудовым контрактом, рабочему сплошь и рядом не удавалось получить. Джон Мауди, бывший договорным слугой в течение 18 или 19 лет у Роберта Брауна, не получил причитавшуюся ему за все эти долгие годы плату в сумме 37 фунтов и 10 шиллингов. В конце своей жалобы мировым судьям Мауди указывал, что подавать иск на своего обидчика в суды общего права он не в состоянии «по причине своей бедности».

Христофор Гулд находился в услужении у некого Уильяма Атвелл пять с половиной лет. Затем он был изгнан хозяином, не получив ни пенни из условленной платы.

Джон Лейг был поденщиком у некоего мистера Боссе из Бристоля. Когда его выгнали, ему не уплатили причитавшуюся плату в сумме 19 шиллингов 7 пенсов. Число подобного рода примеров можно было бы значительно увеличить. Все они свидетельствуют о безнаказанном ограблении наемных рабочих их хозяевами.

Каковы были последствия подобного рода жалоб наемных рабочих мировым судьям, на чью сторону становились они в трудовых конфликтах слуг и хозяев, нетрудно, конечно, предположить.

Когда слуга Христофор Смоллвелл пожаловался, что хозяин его, некий Хейл, не уплатил ему заработанные тяжелым трудом в течение нескольких лет 4 фунта 4 шиллинга, то судьи нашли нужным присудить ему меньше половины этой суммы (2 фунта), выставив тот благовидный предлог, что часть своего времени Смоллвелл уделял службе у своего брата.

Таким образом, вся практика мировых судей в вопросе заработной платы наемных рабочих позволяет воочию увидеть существо «рабочей политики» абсолютизма, как Тюдоров, так и Стюартов, объявлявших себя «стражем справедливости», «щитом слабых», «защитником своего народа».

Но если таким было положение «свободных» в своем выборе места договорных слуг, то легко себе представить, в какие условия были поставлены так называемые принудительные слуги, те тысячи лишенных средств существования «здоровых бедняков», которые «трудоустраивались» приходскими властями.

Проследим эти условия с момента поступления такого рабочего в «ученики».

В учение отдавали своих детей родители, обычно впавшие в крайнюю бедность, а также приходские власти (в принудительном порядке), в случае если родители этих детей жили на милостыню прихода или таковые отсутствовали. По нашим наблюдениям, «учениками» дети становились в очень раннем возрасте и оставались в этом положении целыми десятилетиями. Ученичество становилось для них тюрьмой и каторгой в течение всей их молодости.

Джордж Уайльден был отдан в «обязанные ученики» некоему Бикнеалу до тех пор, пока ему не исполнится 24 года.

Уильям Додимид был отдан в ученики в возрасте 14 лет и обязан был служить хозяину до наступления 24 лет. Джен Питт была отдана в ученицы в возрасте 9 лет.

Елизавета Коллинз в 12-летнем возрасте была принудительно отдана в услужение некоему Болдуину Хилу до тех пор, пока ей не исполнится 23 или 24 года. О том, что в этом случае сделка приходских властей с ее будущим хозяином ничего общего не имела с учением, отчетливо свидетельствует указание источника «в услужение» (to serve), и тем не менее договор назван ученичеством.

О том, что ученичество было скрытой формой кабалы, свидетельствует тот факт, что большинство учеников отдавалось йоменам и хозяевам (husbandmen) для «обучения» сельскому хозяйству (husbandry).

Смысл подобного рода ученичества слишком очевиден. Цинизм приходских властей был столь неприкрытым, что однажды они вывели из себя даже мировых судей, узнавших, что ученики даются всем, не исключая и клириков. Судьи сделали внушение:

«Клирик и ему подобные не могут иметь при себе учеников».

Власть хозяина над своим учеником была уже далека от идиллии средневековой патриархальности. Источники свидетельствуют о том, что в это время уже безраздельно господствовала алчность эксплуататора и жестокость рабовладельца. Учеников буквально морили голодом и в то же время изнуряли непосильным трудом, подвергали наказаниям, тем более жестоким, что жестокость оставалась безнаказанной.

Уже упомянутый выше Джордж Уайльден, когда ему, наконец, исполнилось 24 года и срок его ученичества окончился, оказался уже совершенно непригодным к физическому труду человеком. Конечно, хозяин не желал его кормить и поторопился передать его на «попечение» приходских властей.

Совершенно очевидно, что такого рода ученичество исчерпывало собой весь трудовой стаж наемного рабочего. Хозяин успевал высосать из ученика все соки до того, как тот мог перейти в категорию слуг, могущих притязать на какую бы то ни было минимальную оплату своего труда.

Но даже в тех случаях, когда ученичество было более кратковременным, его было достаточно для того, чтобы искалечить душу и тело подростка, отданного по сути дела под полную и бесконтрольную власть хозяина (master).

Протоколы квартальных сессий полны жалоб учеников и их родителей (если таковые имелись) на жестокое обращение с ними хозяев, на постоянный голод, на то, что они носят лохмотья, не защищающие тело от холода и непогоды, на то, что их бессердечно избивают, нанося им тяжелые увечья, на то, что их вовсе не обучают «ремеслу», а заставляют выполнять другую, часто непосильную работу. Из множества подобного рода жалоб приведем лишь самые типичные.

Уильям Колверхауз из Грейтона так избил своего ученика Френсиса Шеппарда, что причинил ему «большой вред».

Об одном «принудительном» ученике сообщили судьям, что «из-за безжалостного обращения» («merciles dealing») с ним хозяина он находится в «страхе за свою жизнь» («corporal fear of his life»). Жестокое обращение хозяина (harde usage) вынудило Джона Клейса бежать от него после 5-летнего ученического срока.

Джеймс Хупер из Питни применял к своему ученику столь «незаконные меры исправления» («unlawfull Correction»), что тот сделался инвалидом.

Две дочери Роберта Холкомба были отданы в ученицы Елизавете, жене Джона Осберна из прихода Чью сроком на 9 лет. Хозяева обращались с ними «жесточайшим образом», применяли к ним «незаконные меры наказания», не давали им достаточного содержания и поставили их на грань голодной смерти («they are like to starve and perish for want»).

Ричард Авери из прихода Энмор жалуется на то, что хозяева столь жестоко обращались с его дочерью, отданной к ним в учение, что у нее отнялись ноги и ее привезли домой на тачке.

Ричард Блэк из Таунтона столь варварски обращался со своими тремя учениками, что каждый раз приходилось опасаться за их жизнь.

Джон Попхем, ученик некоего Джона Мортона, в результате плохого обращения с ним хозяина потерял ногу и тут же был прогнан хозяином со двора.

Некий Натаниэль Френч из прихода Шептон посылал своего ученика Уолтера Брука побираться по окрестным приходам и таким образом заставлял содержать себя. Между тем Натаниэль получал 2 фунта на его содержание, однако покинуть такого хозяина ни ученик, ни слуга не мог.

Этот мартиролог английского молодого рабочего XVII в. можно было продолжить до бесконечности.

Читая десятки и сотни записей подобного рода, мы не должны забывать, что они почерпнуты не из литературного источника, сентиментальный автор которого мог бы преувеличить зло и рисовать картину в слишком сгущенных тонах. Наш источник содержит сухие и по виду бесстрастные протокольные записи, говорит языком судебного постановления, в котором социальное зло в гораздо большей степени сокрыто, нежели разоблачено.

И во всех этих случаях мы ни разу не встретили постановления о каком-либо даже чисто номинальном наказании совершившего преступление хозяина. Единственно, па что отваживаются в этих из ряда вон выходящих случаях мировые судьи — разорвать договор и считать «ученика свободным от ученичества» у данного хозяина[124]. Таким образом, только оказавшись на грани смерти, в условиях, какие подчас возмущали даже дремлющую совесть продажных мировых судей, будучи искалеченным и неспособным к труду, ученик мог покинуть, наконец, хозяина, выйти из-под его власти.

Зато за малейшие проступки рабочих и учеников ждали плети, позорные столбы, колодки и исправительный дом, если не виселица.

Анна Уотерс из прихода Пильтон обвинялась в краже у своего хозяина шерсти на сумму в 4 пенса. Мировые судьи решили ее примерно наказать. «Преступницу» тут же заковали в колодки и в базарный день 6 января выставили у позорного столба на площади с клочком украденной шерсти для острастки других неимущих.

Женщины-работницы и ученицы, отданные под бесконтрольную власть хозяев, десятками и сотнями подвергались наказаниям за «легкое поведение», в то время как респектабельные отцы их незаконнорожденных детей искупали свой грех взносом нескольких пенсов в неделю в благотворительную кассу прихода.

Власть мастера над личностью принудительного ученика ярко выступает в тех случаях, когда последний уступается, передается другому как вещь, на которую предъявляются «имущественные права».

Уильям Эллиот, йомен, уступил своего ученика Роберта Эдварда каменщику Уильяму Ротвеллу.

Томас Кауфорд жалуется мировым судьям на то, что некий Джон Бултмил «сманил его ученика», что равносильно его полному разорению.

Джон Бард был отдан в учение Джону Гиббу с целью «обучить его сельскому хозяйству», но тот, найдя ученика непригодным, передал его кузнецу сроком на 12 лет, т. е. распорядился его судьбой по своему усмотрению, не спросив ни его согласия, ни согласия родителей.

Вместе с тем закон сурово преследовал тех учеников, которые самовольно покидали своего хозяина.

«Законом запрещается, — гласит постановление мировых судей, — кому-либо приютить у себя чьего-либо ученика, если он предварительно не был освобожден властями от ученичества у прежнего хозяина».

Неоднократное повторение такого рода постановлений свидетельствует о неэффективности их. Ученики бегут от своих хозяев, как крепостные бежали в прошлом от своих лордов, несмотря на угрозу заключения беглых в исправительные дома и тюрьмы.

Эдуард Сейвор был «отдан в ученики» Джеймсу Мерчет сроком на 8 лет, но вскоре бежал от него.

Францес Хилл, ученица некоего Христофора Хэддона, бежала от хозяина, но была схвачена и водворена на прежнее место; вскоре она бежала от него вторично, но снова была поймана и предстала перед мировыми судьями.

Условия жизни этой ученицы были столь бесчеловечны, что она заявила, что скорее повесится или утопится, нежели согласится работать у прежнего хозяина.

Положение взрослых рабочих — подмастерьев почти не отражено в бумагах мировых судей. Точно так же в них не отражено и положение огромных масс мануфактурных рабочих. Для его изучения нужны иные источники и прежде всего account Ьоокз различных предпринимателей.

Однако даже далеко не достаточные и эпизодические источники, которые нам доступны, позволяют как нельзя лучше подтвердить мнение современников о том, что Англия первых Стюартов была «сущим адом для наемных рабочих».